Ферухе и Нина весело щебетали, их смех звенел, как серебряные колокольчики, разгоняя тяжёлую тень надвигающейся войны. Настроение у Анны было неожиданно светлым — будто среди стальных клинков и холодных расчётов она сумела отыскать крошечный островок покоя. Корзинка приятно оттягивала руку, яблоки мягко перекатывались внутри, и на миг ей показалось, что всё возможно: и победа, и мир, и тихое счастье где‑то за горизонтом.

Они как раз проходили мимо тренирующихся.

— А этот принц не такой уж и тюфяк, — заметила Ферухе, прищурившись.

— До Тавера ему всё равно далеко, — хмыкнула Нина, в её голосе звучала спокойная уверенность.

— Ну конечно, — игриво протянула Ферухе. — Разве кто‑то может посоперничать с Тавером…

— Именно, — согласилась Нина.

— Не зря советница в него влюбилась, — продолжила Феру, подмигивая.

— Точно, — снова кивнула Нина — и вдруг резко замолчала, когда смысл собственных слов наконец дошёл до неё.

Её лицо вспыхнуло алым, будто кто‑то поднёс к нему факел. Ферухе и Анна не выдержали и рассмеялись — тихо, но искренне, позволяя этому мгновению стать маленьким убежищем от всех тревог. Нина нахмурилась и толкнула подругу локтем, пытаясь скрыть смущение за показной строгостью.

— А не нашей ли помощницы украл сердце один знакомый нам хмурый вакхалиец? — не осталась в долгу Нина, ловко переводя внимание с себя на другую.

И тут между ними завязалась лёгкая, почти детская перепалка — без злобы, лишь с той тёплой дерзостью, которая рождается только между близкими людьми.

В это время к месту тренировки приближался всадник. Он мчался так, будто за ним гнались все демоны преисподней, и пыль клубилась за его конём, словно дым от горящего поля. Почему‑то, едва заметив его, Анна почувствовала лёгкую, но острую тревогу — будто холодный ветер вдруг коснулся её затылка. Пока подруги продолжали шутливо препираться, она не сводила глаз с мужчины, пытаясь прочесть по его осанке, по тому, как он держится в седле, что несёт эта весть.

Когда всадник наконец приблизился, Анна поняла: это один из варгалов. Он спешился, быстрым, нервным движением отвёл Руко Таша в сторону и заговорил — торопливо, сбивчиво, глотая окончания слов. Расстояние было велико, и до Анны долетали лишь обрывки фраз, как осколки разбитого стекла.

— …убийца… Генерал Тадж… умер…

Корзинка выскользнула из её пальцев, будто сама по себе, и с глухим стуком упала на землю. Ярко‑алые яблоки рассыпались у её ног, катясь в разные стороны, будто пытаясь убежать от этой новости. В ушах у Анны гулко отдавались услышанные слова, заглушая всё остальное: смех подруг, ржание лошадей, даже собственное дыхание. Мир вдруг стал слишком ярким, слишком резким, а потом начал расплываться, теряя очертания. Повелительница пошатнулась, её ноги будто превратились в расплавленный воск, и она начала оседать на землю.

Ферухе и Нина спорили, не сразу заметив, что тишина вдруг стала густой, тяжёлой, неестественной. Зато это не укрылось от взгляда Руко. В несколько стремительных шагов он оказался рядом и подхватил Анну, когда та уже теряла сознание, не давая ей упасть в пыль. Ферухе вскрикнула, голос её прозвучал как тревожный клич, привлекая внимание всех вокруг. Люди бросились к ним, сбиваясь в плотную, встревоженную толпу.

Пока все суетились, Нина вдруг замерла, её взгляд скользнул вниз — и она резко побледнела, будто из неё выкачали всю кровь.

— У неё отошли воды. Ребёнок! — выдохнула она, и в этом крике не было ни паники, ни истерики — только холодная, отрезвляющая правда. — Скорее найдите Сайса!

Руко, не теряя ни мгновения, поднялся, бережно прижимая к себе драгоценную ношу, и помчался к дому — так быстро, будто сам ветер подталкивал его в спину, спеша унести Анну туда, где её смогут защитить.

***

— Что всё‑таки произошло? — хмуро спросил Тавер, и в его голосе слышалась не просто тревога — в нём звенела натянутая струна человека, привыкшего встречать опасность лицом к лицу, но сейчас бессильного перед этой глухой неизвестностью.

Все, кто был верен Повелительнице, и сам вождь Даржанхан сбились в плотную, напряжённую группу у дверей, за которыми скрылись Сайс, Ферухе, Анна и Сейра. Жена вождя, не раз проходившая через роды, сама вызвалась помогать — её спокойные, уверенные руки знали, что делать там, где другие терялись. По просьбе Сайса послали гонца за местной повитухой: женщина славилась своим искусством, она принимала роды у самой Сейры и с тех пор считалась чуть ли не хранительницей жизни в этих краях.

— Мы просто гуляли, собирали яблоки… а потом она вдруг осела на землю, — ответила Нина, и голос её дрожал, будто каждое слово давалось с усилием, сквозь комок в горле.

— Но ведь до срока ещё далеко, — снова проговорил Тавер, вглядываясь в лица товарищей, словно надеясь увидеть в них опровержение собственных страхов. — Это… нормально, что ребёнок появится раньше?

— Наверное, она услышала наш разговор, — тихо произнёс Руко, и в этом признании сквозила тяжесть вины — будто он сам невольно нанёс этот удар.

— О чём ты? — впервые подал голос Чоксо, и его вопрос прозвучал не как вызов, а как просьба прояснить тьму, сгустившуюся вокруг них.

— Мой человек принёс вести с границы. К генералу Таджу подослали убийцу, — негромко, но отчётливо произнёс варгал, и эти слова упали в тишину, как тяжёлые камни в спокойную воду.

Нина охнула и поспешно прикрыла рот ладонью, будто хотела удержать внутри рвущийся крик.

— Он жив? — прямо спросил Тавер, не тратя слов на лишние обороты.

— Да. Получил лишь лёгкое ранение в бедро. Сумел одолеть врага, но узнать, кто его подослал, не смог, — спокойно, с той твёрдостью, что не допускает паники, ответил Руко.

— Генерал Тадж? — снова спросил вождь, и в его взгляде читалось не любопытство, а осторожное понимание, которое он старался удержать в рамках приличий.

— Отец ребёнка, — коротко бросила Нина, почти отмахнувшись, но тут же, спохватившись, добавила: — Но никто, кроме нас, не должен этого знать. Пусть эта тайна останется здесь, за этими стенами.

Из‑за дверей донёсся приглушённый стон Анны. Чоксо и Нина переглянулись — этот звук ударил по памяти, как вспышка молнии, высветив прошлое: те же двери, та же напряжённая тишина снаружи, а изнутри — крики, полные боли и отчаяния. Тогда ребёнок погиб, а саму Анну едва успели вырвать из лап смерти.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — Тавер взял Нину за руку, и его пальцы сжали её ладонь крепко, но бережно — так держат, чтобы не дать упасть.

Советница молча сжала его руку в ответ, будто черпая в этом прикосновении силы. И в этот миг наконец появилась повитуха. Немолодая, с лицом, изборождённым морщинами, но с глазами, в которых светилась спокойная уверенность, она поклонилась вождю и, не говоря ни слова, скрылась за дверью.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие, тяжёлые оттенки, будто само небо скорбело и ликовало одновременно. И на самом пороге ночи, когда тени стали длиннее, а воздух — гуще, на свет появился крепкий мальчик: белые волосы, словно впитавшие цвет луны, и черные глаза, похожие на осколки зимнего неба.

— Какой прелестный малыш, — с умилением прошептала Сейра.

— Поздравляю мамочку. Пусть боги всегда присматривают за малышом, — произнесла повитуха ритуальные слова, и они прозвучали не как пустая формальность, а как настоящая клятва.

Ферухе молча утирала слёзы, не стыдясь их, — это были слёзы облегчения, смешанные с радостью, которые не прячут, потому что они чисты. Когда повитуха вышла из комнаты в сопровождении Сейры и Сайса, Анна всё ещё прижимала к груди сына, будто боялась, что если ослабит объятия хоть на миг, он исчезнет, растворится, как утренний туман.

Оставшись наедине с ребёнком, она смотрела на него, не в силах поверить, что этот крошечный комочек способен вместить в себя столько счастья — безграничного, оглушающего, переворачивающего душу.

— Сынок… мой милый малыш… мама тебя очень сильно любит, — прошептала Анна, и по её щеке скользнула слеза, тёплая и горькая одновременно.