Даже вождю Даржанхану в тот миг показалось, будто по залу скользнул ледяной сквозняк — он коснулся кожи, заставил невольно подтянуть плечи, словно степной ветер вдруг пробрался сквозь толстые стены. Что уж говорить о людях Фринстана: на них это недовольство обрушилось, как порыв метели, сбивающий с ног.

— Я понимаю, — нехотя, сквозь зубы, произнесла Маолан, и в её голосе прозвучало не столько раскаяние, сколько упрямое признание поражения. — Как мы можем загладить свою вину?

Анна чуть повела плечом — и этого едва заметного жеста хватило, чтобы Ферухе тут же вложила ей в ладонь письмо. Именно из‑за него Повелительница и задержалась: уже направляясь в зал совета, она вдруг остановилась, потом и вовсе вернулась в отведённые ей покои и попросила у Сейры письменные принадлежности. Теперь этот листок бумаги становился не просто посланием — он был холодным, твёрдым следом её воли.

— Передайте это своей королеве, — протянула Анна бумагу принцессе.

Глаза Маолан едва заметно расширились — всего на мгновение, но этого хватило. Это было неприятное, колкое напоминание: она не всесильна, не вправе решать всё сама, и сейчас её роль сводилась к тому, чтобы быть лишь вестницей. Принцесса сумела удержать лицо, скрыть вспыхнувшее раздражение, но её люди не обладали такой выдержкой. Для них Маолан была воплощением силы и благородства, самой высокой вершиной, до которой не дотянуться никому. А эта чужеземная Повелительница только что словно небрежно указала на её место — одним коротким жестом показала, что принцесса здесь не главная.

— Сделаю всё в лучшем виде, — склонилась Маолан в почтительном поклоне, и за её спиной послышалось тихое, едва уловимое шипение её приближённых.

Одного взгляда Анны оказалось достаточно, чтобы недовольные тут же прикусили языки. Её аура подавляла — не криком, не яростью, а спокойной, тяжёлой уверенностью, перед которой любая вспышка гнева казалась мелкой и нелепой.

— Тогда мы поспешим вернуться во Фринстан. Однако, — Маолан изогнула губы в улыбке, и улыбка эта вышла не тёплой, а острой, как лезвие, — чтобы избежать повторения инцидента, я оставлю своего брата для вашей охраны. Он мало уступает мне в силе и будет оберегать вас ценой собственной жизни. Идеальный страж.

— И идеальный шпион, — буркнула Ферухе, покосившись на молчаливого Тавера.

Слова прозвучали неожиданно резко — в духе скорее Нины, дерзкой и прямолинейной, чем всегда сдержанной, собранной Ферухе. В зале будто дрогнула сама тишина, удивлённая этой вспышкой.

— Ну, рядом с вами находится человек Хорты, и, насколько я знаю, это ни на что не повлияло, — принцесса не удержалась от ядовитой улыбки, и эта улыбка мгновенно изменила её облик: из собранной, рассудительной наследницы она на миг превратилась в девушку, которая не терпит, когда её ставят ниже.

Теперь Анна посмотрела на неё совсем иначе — внимательно, словно впервые увидела не титул и не маску дипломатии, а саму Маолан. Значит, вот каков её настоящий нрав: спокойная, дальновидная, умная — пока не заденут. А стоит чуть не угодить ей — сразу показывает зубы.

Этот тонкий, но отчётливый намёк на то, что принцессе многое известно, Повелительница оценила по достоинству. До сих пор никто не осмеливался вслух напоминать, что Тавер не из Аркахаллы, не из её круга. Значит, Маолан не теряла времени даром: наводила справки, собирала крупицы сведений, складывая их в картину, которую считала важной.

— Ваше высочество, сколько вам лет? — неожиданно спросила Анна.

Маолан нахмурилась, не понимая, какое отношение возраст имеет к их разговору, почему среди всех возможных вопросов Повелительница выбрала именно этот.

— Светлейшая, я не понимаю, зачем вам знать мой возраст, но всё же отвечу: мне девятнадцать, — произнесла принцесса, стараясь сохранить ровный тон.

— Вот как, — тихо пробормотала Анна.

Она опустила руку на голову Луны и принялась гладить волчицу — простое, почти домашнее движение, которое её люди давно приметили: оно успокаивало Анну, возвращало ей ту самую холодную ясность, что делала её непобедимой. Луна же просто наслаждалась лаской — её довольная, расслабленная морда, казалось, излучала блаженство, отчего вакхалийцы, стоявшие неподалёку, невольно вздрагивали, будто перед ними было не проявление привязанности, а нечто пугающее и чуждое.

— Прошу прощения, но мне всё же интересно: зачем вам знать мой возраст? — не выдержала Маолан.

Губы Анны тронула лёгкая улыбка, но в глазах по-прежнему стоял лёд — спокойный, непроницаемый, от которого у принцессы вдруг стало не по себе.

— Потому что только вашей юностью я могу оправдать вашу глупость.

— Простите… глупость? — голос Маолан дрогнул, будто она не расслышала или не поверила своим ушам.

— А как ещё назвать ваши угрозы в мою сторону? Почему столько людей так и норовят указать мне моё место, пытаются давить, шантажировать, угрожать? Неужели примера с вашей жрицей недостаточно? Поэтому, ваше высочество, примите от меня небольшой совет: не нужно пытаться следить за мной, узнавать что‑либо обо мне и моих людях, навязывать мне своё мнение или, что ещё хуже, угрожать. Я не люблю, когда кто‑то вмешивается в мою жизнь. Это… заставляет меня нервничать.

Едва последние слова сорвались с её губ, Луна склонила голову и глухо зарычала — звук прокатился по залу, низкий, вибрирующий, как отдалённый раскат грома. За спиной Повелительницы бесшумно появились Чоксо и Тавер. Оба телохранителя недвусмысленно положили руки на оружие — жёсткий, молчаливый сигнал: граница проведена, и переступать её не стоит.

— Последний раз, когда меня вот так заставляли нервничать, территория Аркахаллы увеличилась ровно на одну страну, — спокойно произнесла Анна, будто вспоминала не о войне и захватах, а о чём‑то будничном — о смене сезона или перестановке мебели.

— Это угроза? — нахмурилась Маолан, и в её взгляде мелькнуло то самое упрямство, которое не позволяло ей признать, что почва под ногами вдруг стала зыбкой.

— Что вы, всего лишь совет, — мягко, почти ласково отозвалась Повелительница, но в этой мягкости не было тепла — только сталь, прикрытая бархатом.

— Учитывая, что ваша страна сейчас находится в состоянии войны, а сами вы путешествуете инкогнито, весьма неуместно раздавать такие советы, — тихо, но отчётливо ответила Маолан. В её голосе звучало не столько возмущение, сколько попытка вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией.

Анна лишь покачала головой — лёгкое, почти усталое движение, будто она смотрела на ребёнка, который упрямо не хочет замечать надвигающуюся грозу.

— Ну вот, вы снова это делаете, — проговорила она. — Не воспринимаете мои слова всерьёз. А зря. Ведь если верить вашим же словам, сама богиня Араба находится на моей стороне, — холодно подметила Анна, и от этих слов по залу скользнул едва уловимый холодок, будто сама тишина вздрогнула.

Едва заметное движение кистью — и Луна белой молнией метнулась вперёд. Никто не успел даже вдохнуть, как волчица вцепилась в горло одной из помощниц Маолан — той самой, что успела выхватить кинжал из потайного кармана. Крик девушки, нелепый и пронзительный, оборвался хрипом, а потом и вовсе стих, растворившись в оглушающей тишине. Все в зале застыли, будто время на мгновение остановилось, и каждый боялся пошевелиться, чтобы не стать следующим. Даже вождь Даржанхан вскочил с места, но тут же замер, не зная, какой шаг сделать: броситься вперёд, отступить или просто закрыть глаза и притвориться, что ничего не произошло.

— Хватит, — коротко бросила Анна.

Луна тут же разжала челюсти, отпустила жертву и бесшумно вернулась к хозяйке, будто ничего особенного и не случилось. Анна снова опустила руку на её голову и принялась гладить волчицу, словно успокаивая не её, а себя. Окровавленная морда Луны ничуть не смущала Повелительницу — для неё это была всего лишь часть пути, неизбежная и потому не заслуживающая лишних эмоций.

— Итак, ваше высочество, не смею вас больше задерживать, — произнесла Анна ровным, почти будничным тоном. — А насчёт вашего брата… Я согласна. Умелый воин мне пригодится.