— Я также приветствую воительниц Фринстана в степях Вакхалии, — вежливо, но сдержанно ответил Даржанхан, выпрямляя спину и стараясь не выдать внутренней тяжести.

— Думаю, вы уже знаете, по какой причине я настояла на нашей встрече, — продолжила принцесса, и с каждым словом её голос становился твёрже, словно лёд, нарастающий на поверхности реки в студёную ночь. — Я хочу знать, по какой причине были убиты жрица и её люди? Почему ваши всадники атаковали их? Разве запрещено нашим людям пересекать территории степей? Лишь благодаря нашим договорённостям и желанию сохранить дружеские отношения между нашими странами я пока что только спрашиваю.

Любой здравомыслящий человек понял бы, что это не просто вопрос — это предупреждение, тонкое и острое, как лезвие. Если ответ вождя не удовлетворит Маолан, она войдёт в этот город уже с обнажённым мечом. А она считалась лучшим генералом Фринстана — и слухи о её мастерстве не были пустым хвастовством.

Даржанхан спокойно изложил то, что рассказали ему его люди, — ровно, без лишних эмоций, будто выкладывал камни в стену, которую предстояло защищать.

— Хотите сказать, что жрица напала первой? — уточнила Маолан, и в её голосе прозвучала едва уловимая насмешка, смешанная с недоверием.

— Именно это я и говорю, — терпеливо повторил вождь, глядя ей прямо в глаза. — Они пришли на нашу землю, обнажили клинки — и поплатились за это жизнью. Мои люди были в своём праве.

— Да что… Жрица верна Арабе! Она… — начала было одна из девушек, стоявших рядом с принцессой, голос её дрожал от возмущения, но Маолан одним коротким, властным движением руки заставила её замолчать.

Одного взгляда Маолан хватило, чтобы заговорившая девушка тут же виновато опустила глаза в пол, будто под этим тяжёлым взором даже воздух становился тяжелее.

— Вы сказали, что жрица напала на ваших гостей? — вернулась к разговору принцесса, не позволяя ни единой эмоции проскользнуть в голосе. — Они всё ещё здесь?

— Да. Они отдыхают после долгой дороги и пережитого нападения, — ответил вождь, и в этой фразе прозвучал едва уловимый намёк: «Не стоит торопиться».

— С вашего позволения, я хотела бы лично встретиться с ними и услышать их версию событий. Возможно, ваши люди всё не так поняли, и это жрица оборонялась, а не наоборот.

Вождь хмыкнул — коротко, сухо, будто отмахнулся от нелепой мысли.

— Шесть человек, трое из которых женщины, напали на десятерых вооружённых, обученных воинскому делу мужчин? — не сдержался он. — Это звучит как сказка для детей у костра.

— И всё же я настаиваю, — упрямо повторила Маолан, и её голос прозвучал твёрдо, как сталь, закалённая в ледяном ветре.

— Неужели прославленная дочь королевы Фринстана не верит моему слову? — в голосе вождя проскользнула горькая усмешка.

На губах принцессы появилась жёсткая, почти хищная усмешка.

— Если бы я безрассудно верила всем на слово, не стала бы «прославленной», — резко ответила она.

— И после этого вы ещё смеете упоминать дружеские отношения между нашими странами? — вспылил ближайший помощник вождя, голос его раскатился по залу, как первый удар грома перед бурей.

— Заявились к нам и смеете дерзить? — вторил ему второй советник, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Только, — с нажимом произнесла Маолан, выделяя каждое слово, словно вбивая их в тишину зала, — благодаря этим отношениям я хочу разобраться в ситуации. Я повторяю свою просьбу: позвольте встретиться с вашими гостями.

Спор вспыхнул с новой силой — голоса сливались в единый гул, в котором уже не было ни дипломатии, ни вежливости, только обида и взаимное недоверие. Но все крики и упрёки оборвались в одно мгновение, едва в зал вошла белая волчица, гордо вскинув голову, а следом за ней — хрупкая девушка, чья осанка была прямее любого клинка.

Люди Фринстана, включая саму принцессу Маолан, в едином порыве опустились на колени и склонили головы, будто сама степь приказала им преклониться. Вакхалийцы же просто застыли, потеряв дар речи от увиденного — будто реальность на миг треснула, явив нечто, что не укладывалось в привычные представления о мире.

«Да кто же она такая?» — мысленно вскричал Даржанхан, хотя внешне остался неподвижен, словно высеченный из камня.

— Поднимитесь. В ваших поклонах нет необходимости, — холодно произнесла Повелительница Баладжар, и этот холод не был жестокостью — он был спокойствием человека, которому давно надоело объяснять одно и то же.

— Мы обязаны склоняться перед избранной богини Арабы, — проговорила Маолан, будто повторяла заученную формулу, в которой уже не оставалось веры, но оставалась обязанность.

— Я не соглашалась принимать эту участь, — вновь напомнила Анна, и в её голосе прозвучала та самая усталость, которая приходит не от дороги, а от бесконечных попыток доказать, что ты — просто человек, а не символ.

Вся эта история с избранностью и туманными пророчествами давно надоела ей до глубины души. Анне казалось, что если ещё хоть одна душа назовёт её так, она действительно лишит храбреца головы — не из жестокости, а из простого желания вернуть себе право быть собой.

К счастью, принцесса услышала её — не как угрозу, а как правду. Маолан послушно поднялась, и вслед за ней встали её люди, будто разом сбросили с плеч тяжёлый груз, который носили по привычке.

— Я уже слышала, по какой причине случилась эта встреча. С позволения многоуважаемого вождя Даржанхана, я бы хотела пролить свет на произошедшую историю, — Анна обернулась к вождю и склонила голову в знак уважения — не показного, а искреннего, рождённого пониманием: она в его доме, и его слово здесь имеет вес.

Даржанхан удивился, хоть и виду не подал. С самого появления Анны в зале ему казалось, что о нём будто забыли — будто все взгляды, все силы притяжения в комнате сошлись на этой девушке. Её аура власти не кричала, не била в глаза, она просто была — как ветер, который не нужно замечать, чтобы чувствовать его силу. Даже Маолан, известная своим нравом и самолюбием, склонилась перед ней. Но при этом Анна не забыла, где находится: она помнила о правилах, о границах, о том, что уважение — это не слабость, а знак зрелости.

— Предоставляю вам слово, — наконец произнёс вождь, и в этих словах прозвучало не просто разрешение — в них было признание её права говорить.

Повелительница коротко поблагодарила его — без лишних фраз, без пафоса.

— Сегодня на рассвете я и мои люди подверглись нападению неизвестных. Впоследствии выяснилось, что это были люди из храма Арабы. Под руководством жрицы они хотели увезти меня в Фринстан против моей воли. Когда мои люди попытались им помешать, жрица отдала команду атаковать. Моим людям и мне удалось выжить и остаться невредимыми только благодаря помощи вакхалийцев.

Принцесса Маолан застыла, переваривая услышанное. Её люди, стоявшие позади, пристыженно опустили глаза в пол, будто хотели провалиться сквозь доски пола. А вот её брат, которого Анна успела заметить среди свиты, поджал губы и бросил короткий взгляд на сестру — в нём смешались упрёк и тихая горечь.

— А ведь Гулан предупреждал, — тихо, почти шёпотом, произнесла Маолан.

Анна скользнула взглядом по лицу юноши. Заметив это, принц резко опустил голову, пряча глаза — выработанный годами рефлекс: страх и благоговение перед женщинами, которые в Фринстане воспитывались в мужчинах с детства, как основа миропорядка.

— Он говорил, что Саилин просто так не отступит, но я не поверила. Именно он настоял на этой поездке. Хоть я и мало верила его словам, решила всё же проверить. Увидев трупы… — Маолан на мгновение запнулась, будто слова вдруг стали слишком тяжёлыми, чтобы их произносить. — Мне искренне жаль. От имени Фринстана приношу свои извинения, — она снова склонилась, на этот раз не по долгу, а по совести.

— Вы считаете, что одних извинений будет достаточно? — Повелительница слегка сощурила глаза, и в этом взгляде не было желания унизить — в нём была простая, жёсткая правда: последствия нельзя смыть словами.