Она обернулась к вождю, и в этом повороте головы было столько достоинства, что даже недавняя вспышка казалась не проявлением ярости, а лишь необходимым инструментом.

— Вождь, прошу прощения за беспорядок и доставленные неудобства. Если после этого вы попросите нас покинуть город — мы немедленно уйдём.

***

— Что, во имя Рохана, это было?! — выдохнула Нина, едва они вернулись в комнату. Ферухе только что пересказала ей всё до последней детали, и теперь бывшая наложница смотрела на Анну так, будто пыталась разглядеть в ней кого‑то совершенно чужого — того, кто способен одним словом обрушить мир.

Анна устало опустилась на кровать. Её рука сама собой легла на живот — привычное, почти бессознательное движение. Она словно просила прощения у малыша за то, что ему пришлось стать невольным свидетелем этой тьмы, пусть даже он ещё не видел света и не знал, что такое страх. Он не должен был знать эту сторону матери — жёсткую, холодную, готовую убивать.

— Та девица собиралась напасть. Повелительница лишь ударила первой, — строго осадил Нину Тавер, голос его звучал ровно, без осуждения, но с той твёрдостью, которая не терпит возражений.

Нина вздохнула и присела рядом с Анной, опустив плечи, будто сбросила с них невидимый груз.

— Что теперь? Нас выставят из города? — не открывая глаз, тихо спросила Анна, словно боялась услышать ответ.

— Сейчас вождь обсуждает вопрос со старейшинами. Результат нам сообщат, — спокойно пояснил Чоксо, и в его сдержанности чувствовалась опора — та самая, на которую можно опереться, когда земля уходит из‑под ног.

— Допустим, — снова заговорила Нина, и в голосе её сквозило напряжение, готовое вот‑вот прорваться наружу. — Но что делать с ним?

Тонкий палец указал на юношу, скромно замершего у дверей, — брата принцессы. Он тенью проследовал за ними в комнату, не понимая ни слова из разговора, ведь все говорили на аркахаллонском. Для него эта чужая речь была лишь шёпотом ветра, в котором не разобрать смысла, но легко уловить угрозу.

— Зачем ты согласилась на это бредовое условие? — не унималась Нина, будто цеплялась за этот вопрос, как за соломинку, чтобы не утонуть в собственных страхах.

— О, во имя Рохана, Нина, заткнись! — вдруг рявкнула Ферухе, и звук её голоса ударил по комнате, как хлыст.

Замолчали все. Никто не осмелился даже вздохнуть. Вспышка Ферухе была настолько не похожа на неё, что казалась ошибкой, нелепой случайностью, будто кто‑то подменил спокойную, надёжную девушку на кого‑то другого.

— Долго ещё это будет продолжаться? — продолжила Феру, голос её дрожал, но в нём уже не было злости — только усталость и обида, копившаяся день за днём. — Так и будешь всех поучать и выставлять себя самой умной? Если тебе что‑то не нравится, возвращайся в Аркахаллу! Мы все отправились за Анной не для того, чтобы слушать твои упрёки. Мы здесь, чтобы помогать и поддерживать её. А что делаешь ты? Упрёк за упрёком, непрерывное нытьё и вечное недовольство. Ей и без тебя тяжело. Я думала, что все мы — друзья Анны. Думала, что мы даже больше, чем друзья. Мы — семья. А в семье не выставляют каждое своё «фи», а помогают, когда тяжело.

К удивлению всех, всегда острая на язык Нина на этот раз не нашла слов. Она просто встала, молча поклонилась Анне по всем правилам Аркахаллы — ровно, с достоинством — и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

В комнате повисла тишина, густая и неловкая, словно воздух стал тяжелее от невысказанных обид. Анна устало приложила руку ко лбу и прикрыла глаза. Ей казалось, что этот день, едва успев начаться, уже тянется бесконечно, сплетаясь с вчерашним в один длинный, изматывающий кошмар. Что происходит с её людьми? Эта ситуация давила не только на неё — она ломала привычный уклад, выворачивала наружу старые раны и заставляла каждого показывать свою изнанку.

Для Нины это путешествие было первым. Для Ферухе тоже, но она выросла среди простого народа, привыкла к тяжёлому труду и суровым правилам жизни — физически ей было не так тяжело. Зато морально каждый шаг давался с трудом, каждый чужой взгляд казался угрозой, каждое слово — осуждением. Анна всё это видела, всё понимала и принимала. Но эти ссоры не прибавляли сил, а лишь множили усталость. Она не имела права требовать от них большего — они и так делали для неё всё, даже больше, чем могли. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед ними и одновременно — виноватой, будто именно она была причиной их нервных срывов и натянутых нервов. Но она также знала, что не может заставить их быть другими. Пусть сами разберутся между собой — так будет лучше.

— И не нужно так на меня смотреть, Тавер, — ворчливо бросила Ферухе хмурому телохранителю, будто пыталась защититься от его молчаливого неодобрения. — Ей должен был кто‑то указать место и вернуть в реальность. Ничего, переживёт.

Тавер едва заметно поджал губы — не осуждая, но и не соглашаясь. Сайс, бурча себе под нос что‑то о женской непредсказуемости и о том, что мир явно сошёл с ума, снова колдовал над своими пузырьками, смешивая травы и настои, будто в этом простом действии можно было найти хоть каплю порядка. Ферухе кусала губы — было видно, что ей и самой стыдно за эту вспышку, и она не знает, как вернуть себе привычную собранность.

— Пойду спрошу у кого‑нибудь чистой воды, — выпалила она и выскользнула за дверь, словно спасаясь от самой себя.

— Прослежу, чтобы они никуда не вляпались, — вздохнул Тавер и пошёл следом, привычно беря на себя ту часть забот, которую никто не замечал, пока она не становилась жизненно важной.

Анна открыла глаза и обернулась к Чоксо.

— Проблем не будет, если они вот так расхаживают здесь?

— Мы не пленники, а гости. Пока не обнажают оружие, ничего не случится, — как всегда спокойно ответил Чоксо, и эта его невозмутимость была словно якорь в бушующем море.

— Хорошо, — кивнула Анна и, приняв из рук Сайса стакан с очередным лекарственным настоем, сделала небольшой глоток. Горькое пойло скользнуло по горлу, но она даже не поморщилась — привыкла к тому, что спасение часто бывает невкусным.

— Итак, раз уж теперь вы будете входить в мою свиту, нам стоит получше узнать друг друга и установить некоторые правила, ваше высочество, — обратилась Анна к юноше, по‑прежнему скромно застывшему у дверей. Теперь она говорила на всеобщем языке, чтобы он понимал каждое слово.

Парень едва заметно вздрогнул. Весь его вид выражал покорность и готовность служить, но Анна, проведшая не один год на политической арене, умела видеть за фасадом настоящие чувства. Она наблюдала за ним несколько мгновений, замечая каждую мелочь: как он чуть наклоняет голову, как сжимает пальцы, как старается выглядеть смиренным — и понимала, что перед ней не просто преданный слуга.

— Моё имя Гулан, госпожа, — склонил он голову. — Хоть я и сын королевы и младший брат наследницы, титула принца у меня нет. Во Фринстане нет принцев, только принцессы. Поэтому обращение «ваше высочество» ко мне не совсем уместно.

— Прошу прощения, — улыбнулась Анна, и улыбка эта была тёплой, но не наивной. — Как мне стоит к вам обращаться?

— Просто по имени, госпожа, — ответил Гулан, мило улыбаясь, будто они вели светскую беседу, а не обсуждали его будущее.

Сайс хмыкнул, скрестив руки на груди, и, не удержавшись, спросил:

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — был ответ.

Анна чуть наклонила голову, будто примеряла эти слова к его облику.

— Ты уверен, что хочешь стать моим человеком, Гулан? — её мягкий взгляд в одно мгновение заледенел, став острым и беспощадным. — Если действительно желаешь этого, ты должен понимать: тебе придётся отбросить преданность Фринстану и посвятить всего себя служению мне. Мне не нужны крысы под боком, готовые в любой момент предать.

Гулан опустился на колени и скрестил руки на груди — поза полного подчинения, которой обучают всех мужчин во Фринстане.

— Это моё искреннее и обдуманное решение, — твёрдо произнёс он. — Служить избраннице богини — честь для меня.