— Что вы хотите от меня? — спросила она прямо, без предисловий и церемониальных расшаркиваний. Её голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь — та самая, что не даёт дрогнуть в самый тяжёлый момент.

Царь Аналисий наконец поднял голову. Его взгляд, ещё недавно потухший, теперь горел упрямой решимостью, будто внутри него разгорался новый огонь — огонь возмездия.

— Помогите мне поставить Астарин на место и вернуть сестру, — произнёс он твёрдо, и каждое слово звучало как клятва. — Я хочу, чтобы Григориан Лиффинстен ответил за всё.

Его руки сжались в кулаки, и в этом движении не было прежней надменности — только холодная, собранная ярость человека, который наконец увидел врага и готов был идти до конца.

***

— Значит, царь всё же на нашей стороне, — тихо подытожила Нина, и в её голосе прозвучало не торжество, а скорее облегчение — будто с плеч свалился тяжёлый, давящий груз, о котором все боялись говорить вслух.

Малый совет Повелительницы собрался в выделенной ей комнате в доме Ириды. Узкое пространство было наполнено приглушённым светом масляных ламп, отбрасывавших дрожащие тени на стены. Анна вкратце пересказала свой разговор с царём. Несмотря на то, что время давно перевалило за полночь, никто из собравшихся и не думал ложиться спать: они терпеливо ждали свою госпожу, будто сама их собранность могла удержать ночь на расстоянии.

Сама Анна чувствовала, как усталость наливает тело свинцовой тяжестью. Глаза слипались, веки становились непомерно тяжёлыми, а мысли — чуть более медленными. Скорее всего, виной всему была беременность. Раньше она могла работать часами напролёт, довольствуясь парой часов сна, и оставаться собранной, острой, как обнажённый клинок. Теперь же даже простой рассказ вытягивал из неё последние силы.

— Утром мы обсудим детали нашего соглашения, — продолжила Анна, стараясь говорить чётко, чтобы голос не выдал её изнеможения. — Потребуется время, чтобы Аналисий разобрался с внутренними проблемами. Поэтому он не сможет вступить в нашу игру сразу. Хоть царь и действовал быстро, шума из-за этого вышло немало. Известие о том, что он подчищает свой совет, дойдёт до Григориана очень скоро. Король Астарина не дурак. Он поймёт, что рано или поздно Аналисий узнает о его грязных делах и потребует ответа. Тогда Григориан начнёт волноваться. Ему придётся не только отражать удары Аркахаллы, но и готовиться к неприятностям со стороны Эрадаса.

— Я «случайно» услышал, как Ваний разговаривал со своим человеком, — вставил Тавер, и в его голосе сквозила привычная, почти ленивая усмешка, за которой пряталась стальная собранность опытного разведчика. — С каждым новым допросом всплывает всё больше имён причастных к этому делу. Тайная канцелярия не справляется — они не в силах охватить весь масштаб. Многие виновные всё ещё на свободе и пытаются ускользнуть от правосудия.

— Да, к сожалению, в Эрадасе почти вся верхушка власти оказалась прогнившей, — повторила Анна слова Аналисия, и в этих словах звучала не только горечь, но и холодная ясность человека, привыкшего смотреть правде в глаза, какой бы уродливой она ни была. — Большая часть аристократии не воспринимала молодого царя как своего лидера. Они подсовывали ему красивые сказки, а сами творили беззаконие. Но и не доверять им у Аналисия не было причин: ведь они служили его отцу верой и правдой.

— Я ещё раз убеждаюсь, что Аркахалле невероятно сильно повезло с Повелительницей, — сказала Нина, и в её взгляде читалось не просто восхищение, а глубокая, почти родственная преданность.

Анна лишь покачала головой, отмахиваясь от похвалы, как от назойливой мухи. Ещё один приступ зевоты она уже не смогла сдержать — он вырвался наружу, обнажая всю её человеческую хрупкость, скрытую за титулами и властью.

Видя это, Сайс решительно поднялся и одним коротким, властным жестом разогнал всех по комнатам. Анну вместе с Ферухе он отправил в ванную, а сам принялся готовить укрепляющий отвар — его движения были точными, выверенными, будто он лечил не тело, а саму усталость.

Как только Повелительница вышла из ванной, лекарь тут же усадил её на кровать и вложил в руки горячую чашку. Пар поднимался тонкими струйками, наполняя комнату терпким травяным запахом.

— Ты слишком много работаешь, — начал отчитывать её Сайс, и в его упрёках не было злости — только упрямая забота человека, который слишком хорошо знал, сколько сил может стоить одна-единственная ошибка. — Нужно поберечься. Первые три месяца беременности — самые опасные.

Анна слушала его привычный бубнёж вполуха. После горячей воды её разморило ещё сильнее, и теперь она балансировала на грани сна и бодрствования, делая глоток за глотком лишь потому, что знала: это действительно полезно.

Луна, которая до этого момента лежала на полу под окном, поднялась и лёгкой трусцой подошла к кровати. Лизнув Анне руку — коротко, по-собачьи искренне, — волчица запрыгнула на постель и растянулась во всю свою немаленькую длину, заняв едва ли не половину пространства.

— Это ещё что такое?! — Ферухе хлопнула в ладоши, и звук прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко. — Луна, ты чего удумала? А ну брысь!

Волчица в ответ лишь заворчала на девушку — низко, лениво, будто сама мысль о том, чтобы встать, казалась ей нелепой. Затем она отвернулась, демонстрируя полное пренебрежение к приказу. Ферухе застыла, задохнувшись от такой наглости, и только беспомощно всплеснула руками.

Зато у Анны, несмотря на усталость и навалившийся сон, вдруг поднялось настроение. Она едва заметно улыбнулась, глядя на упрямицу-волчицу, и на мгновение весь груз государственных дел, интриг и грядущих битв стал чуть легче — просто потому, что рядом были свои, а значит, можно было позволить себе хоть немного просто быть.

Тихий стук в дверь прозвучал в напряжённой тишине, словно осторожный предвестник беды. Ферухе, всё ещё кипя от возмущения из‑за наглости Луны, метнулась к двери — её движения были резкими, почти сердитыми, будто она хотела одним взглядом прогнать любого, кто осмелился потревожить госпожу в такой час.

На пороге стояла Шаиса. Пройти дальше ей не позволял Чоксо, застывший у входа неподвижной, непробиваемой стеной. В его позе не было угрозы — пока не было, — но сама его собранность говорила яснее любых слов: никто не пройдёт без дозволения.

— Прошу прощения, — поклонилась Шаиса, и в этом поклоне сквозила не столько вежливость, сколько отчаянное желание оправдаться, сгладить неловкость. — Но госпожа Ирида прислала меня к вам. К светлейшей госпоже прибыли посетители.

— Какие посетители в столь поздний час?! — рявкнул Сайс, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звенел от раздражения. — Вы с ума сошли? Госпожа ложится отдыхать!

Ферухе, полностью согласная с лекарем, буравила служанку тяжёлым взглядом. Разница в возрасте между ними была немалой, но сейчас Ферухе казалась не просто старше — она казалась воплощением самой строгости, неприступной и беспощадной. Под этим взглядом бедная Шаиса буквально съёжилась: плечи её опустились, а пальцы мелко задрожали, будто от внезапного холода.

— Госпожа Ирида ответила им так же, — сглотнув, пояснила служанка, и голос её дрогнул, — но они настаивают на встрече.

— Кто они? — спросил Сайс, уже не крича, но так, что от этой сдержанной твёрдости становилось ещё страшнее.

— Они не представились. Но одна из них точно женщина.

— Да хоть сам святой Пенсан! — отрезал Сайс, и в его интонации не осталось ни капли сомнений. — Госпожа отдыхает. Точка.

За спиной Шаисы вдруг поднялся шум: послышался возмущённый голос Ириды, торопливый топот, звон чего‑то упавшего — и вскоре из коридора показалась сама причина переполоха. Поздние посетители не стали дожидаться дозволения. Они решили явиться лично.

Стеран и Ирида пытались их остановить. Но, судя по алой капле, стекавшей из носа Стерана, попытка не увенчалась успехом. Две фигуры, закутанные в тяжёлые плащи, целеустремлённо шагали по коридору, будто ничто в мире не могло их задержать. Их шаги звучали твёрдо, уверенно, как шаги людей, привыкших, что перед ними расступаются.