— Не обязан. И не станет, — спокойно возразила она. — Я ткнула его носом в проблемы, словно непослушного кота. Проблемы, которые лежали у него под самым носом, а он их даже не замечал. Тем самым я показала, что он «плохой» правитель. А такое не прощают. Лучше нам как можно скорее покинуть столицу.

Нина переглянулась с Тавером. В этом молчаливом обмене взглядами читалось всё: и несогласие, и тревога, и привычное доверие к Анне, которое заставляло их принимать даже те решения, что шли вразрез с их собственными желаниями.

— То есть вот так просто уйдём? — осторожно спросила Нина, будто пыталась найти в этих словах хоть какую-то лазейку, какой-то повод остаться и бороться дальше. — А как же помощь?

Повелительница на мгновение прикрыла глаза, а потом посмотрела туда, где Луна грациозно потягивалась, вытягивая передние лапы, а затем вальяжно подошла к хозяйке. В эти мгновения волчица казалась почти обычной собакой — доверчивой, домашней, ищущей тепла. И от этого контраста становилось только яснее, насколько обманчива бывает внешность.

— С помощью Эрадаса мы смогли бы довести Григориана до края чуть быстрее, — проговорила Анна, и в её голосе не было ни сожаления, ни упрёка — только холодный расчёт, отшлифованный годами правления. — Но это возможно и без него. Просто займёт немного больше времени. Собирайтесь. Сегодня мы покинем город.

— Лучше дождаться вечера, когда шумиха немного уляжется, — вставил Тавер, и в его словах не было возражения — лишь практичное предложение, рождённое опытом человека, который слишком часто уходил от погони.

Анна чуть помедлила, взвешивая варианты, а потом едва заметно кивнула.

— Хорошо. Дождёмся темноты. Пусть город немного успокоится. Но не позже. Мы уйдём.

***

Вечер опустился на город тяжёлым бархатным покрывалом, приглушая цвета и вытягивая из теней длинные, угловатые силуэты. К отъезду всё было готово: узлы туго стянуты, сумки проверены, припасы уложены с той педантичной тщательностью, с какой готовятся к долгому и неспокойному пути. Ирида стояла у окна, и в её взгляде читалась тихая, почти безмолвная печаль — ей было горько от того, что она так и не смогла ничем помочь, не сумела стать той самой опорой, о которой мечтала.

Ферухе вместе с Шаисой в последний раз проверяли сумки с продовольствием и остальными вещами — пересчитывали фляги, ощупывали узлы, убеждаясь, что ни одна пряжка не подведёт в дороге. Луна крутилась рядом, то и дело тыкаясь холодным носом в ладонь то одной, то другой женщины, выпрашивая хоть крошку чего-нибудь вкусного. В эти мгновения она казалась почти обычной собакой — доверчивой, нетерпеливой, лишённой той грозной силы, что таилась в её синих глазах.

В тишине дома неожиданно громко прозвучал стук в дверь. Звук ударил по нервам, как внезапный раскат грома в ясную ночь. Все переглянулись — в этом коротком обмене взглядами уместилось сразу всё: насторожённость, готовность к худшему и привычная, выработанная годами собранность.

Чоксо мгновенно шагнул к Анне, прикрывая её собой, будто щит, выросший из ниоткуда. Остальные женщины — Ферухе, Ирида, Шаиса — бесшумно отступили к стене, туда, где тень была гуще, а пространство позволяло держать оборону. Рядом с ними встал Сайс, его пальцы легко легли на рукоять меча — не вынимая, но готовый в любой миг сорвать клинок из ножен.

Тавер подошёл к двери, держась так, чтобы в случае опасности успеть отскочить или броситься вперёд. Стеран замер рядом, пальцы его легли на холодную металлическую ручку. Он ждал лишь одного кивка. Тавер едва заметно наклонил голову — и Стеран потянул дверь на себя.

На пороге стоял Ваний. В его позе не было угрозы, но и спокойствия не было тоже: он будто балансировал на грани между долгом и чем-то личным, что терзало его изнутри.

— Ваши… гости ещё здесь? — вместо приветствия спросил он, и голос его звучал непривычно глухо, будто слова давались ему с усилием. — Государь желает их видеть. Это не опасно.

***

Царь Эрадаса находился в своём кабинете — в той самой комнате, где ещё вчера кипели гордость и гнев, а теперь царила тяжёлая, выматывающая тишина. Он был всё в той же одежде, в которой посещал дом Насских: ткань помялась, будто её мнули бесчисленные раз за разом, пытаясь стряхнуть с себя тяжесть происходящего. Аналисий не спал ни минуты, пытаясь разгрести лавину ужаса, что обрушилась на него с откровениями Повелительницы.

Когда Анна вошла, перед ней предстал уже не тот разъярённый властитель, что вчера бросал ей дерзкие предложения и язвительные упрёки. Теперь это был человек, сломленный собственным прозрением. Под глазами залегли глубокие чёрные тени, на щеках и подбородке темнела густая щетина, придавая лицу усталую, почти дикую резкость. Рукава рубашки были закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая загорелую кожу и тёмные волоски — будто ему стало душно от собственной власти. Волосы на голове стояли в беспорядке: видно, в порыве отчаяния он снова и снова запускал в них пальцы, словно пытался выдрать из себя эту невыносимую правду.

Картина была до боли ясна. По всем правилам этикета царь не имел права представать перед другим правителем в таком виде — растрёпанным, измученным, почти сломленным. Но Анна не обратила на это ни капли внимания. Она видела не небрежность, а отчаяние — то самое, что приходит, когда человек наконец сталкивается лицом к лицу со своими ошибками и не может больше прятаться за титулами и церемониями.

— Он продал её в уплату карточного долга, — упавшим голосом произнёс царь, не отрывая взгляда от потрескивающего огня в камине. Пламя бросало неровные блики на его лицо, подчёркивая каждую морщинку усталости, каждую тень раскаяния.

Анна не стала уточнять, о ком речь: и так всё было ясно. Аналисий говорил о своей сестре. Да, именно она подсказала ему, что беременная сестра оказалась во власти людей Астарина, но даже Анна не знала всех отвратительных подробностей. Выходит, собственный муж предал её — отдал в лапы Григориана Лиффинстена всего лишь за карточный долг. Какая мерзкая, унизительная правда. Ситуация оказалась ещё более скверной, чем она предполагала, и от этого внутри поднималась холодная, тяжёлая ярость.

— Я проверил ваши слова о землях приграничья, — продолжил он всё так же, не поворачивая головы, будто боялся, что если посмотрит на неё, то не сможет больше говорить. — Это тоже оказалось правдой. Копнув немного глубже, я обнаружил, что почти вся верхушка власти прогнила насквозь.

С этими словами он подтолкнул к Анне стопку бумаг. Несколько листов выскользнули и упали на пол, приземлившись прямо у её ног.

— Почти каждый, кто состоял в совете, набивал карманы, обкрадывая народ Эрадаса. Продажа земель — ещё не самое худшее. И почти везде так или иначе к этому приложил руку Астарин. Вы были правы. Я никчёмный царь, не видящий дальше собственного носа.

Аналисий уронил голову на руки, и в этом жесте не было ни театральности, ни позы — только изнеможение человека, чей мир только что рухнул, рассыпавшись на острые, болезненные осколки.

Анна понимала его и в то же время где-то в глубине души осуждала. Но кто она такая, чтобы судить по-настоящему? Разве она сама не совершала ошибок? Разве на её руках не было крови, пролитой ради высшей цели? Сейчас не время для упрёков. Сейчас всё, что она могла сделать, — помочь тому, кто раскаялся и готов измениться ради блага своего народа.

Наклонившись, Анна подняла упавшие на пол бумаги. Это были отчёты допросов — сухие, безжалостные строки, в которых прятались грязные тайны и трусливые признания. Царю повезло, что он начал действовать быстро и неожиданно. Если бы он засомневался или потянул время, эти крысы успели бы спрятаться в свои норы, предварительно уничтожив все доказательства. И тогда они продолжали бы улыбаться ему в лицо, продолжая свои грязные делишки, пока Эрадас медленно истекал бы кровью.

Повелительница аккуратно положила документы на стол, выровняв края стопки лёгким, почти машинальным движением.