Царь усмехнулся и покачал головой — так взрослый качает головой, слушая наивные рассуждения ребёнка, который всерьёз верит, что может остановить бурю одним криком.
— «Светлейшая» — так ведь у вас принято обращаться к женщинам правящего рода? — уточнил он, и в этом вопросе сквозила не вежливость, а желание подчеркнуть дистанцию. После её едва заметного кивка он продолжил, разводя руками с нарочитой беспомощностью: — У нас с Астарином долгая совместная история. Более семидесяти лет из них — мир и сотрудничество. А Аркахалла… — он снова развёл руками, словно предлагая ей самой додумать невысказанное. — Сами понимаете, что портить отношения с ближайшим соседом в угоду вам, так сказать, не с руки. Я много слышал о вас. В основном — как о мудром правителе и дальновидном политике. Честно говоря, я даже разочарован.
Теперь настала очередь Анны усмехнуться — коротко, почти незаметно, так, что эту усмешку можно было принять за игру тени на лице. А вот её люди, напротив, потемнели лицами: Нина стиснула зубы, Ферухе едва заметно подалась вперёд, а Сайс сжал кулаки, хоть и старался держать себя в руках. Им было невыносимо слышать, как с их Повелительницей говорят, будто с неопытной девчонкой, которую нужно мягко вразумить. Тавер и Чоксо бесшумно приблизились к Анне, встав чуть впереди, словно живые щиты. Стража царя тут же отзеркалила их движение — шаг в шаг, жест в жест, и воздух в комнате будто потяжелел от напряжения.
— Скажу честно, сначала вы меня заинтересовали, — продолжал царь, будто не замечая этой молчаливой схватки взглядов и поз. — Попасть в моё государство инкогнито, добраться до самой столицы, суметь подкинуть мне на стол своё приглашение… И всё это ради просьбы о помощи? Не понимаю, на что вы рассчитывали. Что я растаю от ваших красивых глаз и очаровательной улыбки? — Он на мгновение склонил голову, словно любуясь ею, но в этом жесте не было восхищения — только холодный расчёт. — Хотя, каюсь, устоять перед такой красивой женщиной тяжело. Я ведь до сих пор не женат. Или… в этом и заключался ваш план? Впрочем, я даже готов согласиться.
Ваний, который к этому моменту тоже сбросил капюшон, на миг потерял привычную невозмутимость: его брови взлетели вверх, а лицо на секунду стало почти комично удивлённым. Он тут же попытался вернуть маску спокойствия, но люди Анны успели заметить этот прокол — и в их взглядах мелькнуло злое удовлетворение: даже советник царя не верил в эту нелепую игру.
Но следующий вопрос царя заставил Сайса так сильно сжать кулаки, что побелели костяшки, а Нину — едва заметно вздрогнуть. При этом Анна осталась неподвижной, будто высеченной из камня.
— Вы ведь так и достигли власти в Аркахалле? Всего лишь влюбив в себя наследника Повелителя? — спросил царь, жадно наблюдая за её реакцией, и на губах его играла ядовитая усмешка, будто он уже видел, как эта стрела вонзается в её гордость.
Люди Анны едва сдерживали себя. Они привыкли к таким ударам, знали, что их Повелительница умеет держать лицо, но каждый раз, когда кто-то пытался смешать её заслуги с грязью, кровь кипела в жилах, требуя немедленного возмездия. Анна же не выказала ни единой эмоции. Она прекрасно понимала, что сидящий перед ней человек намеренно пытается вывести её из равновесия, сталкивая в ней гордость и долг, чтобы увидеть хоть какую-то слабость. И ещё она видела, как он сам себе противоречит: только что расхваливал её как мудрого политика, а теперь пытался унизить, сводя всё к интригам спальни.
— Армия Аркахаллы считается одной из сильнейших и наиболее многочисленных. По сравнению с вами Астарин слаб. И тем не менее вам нужна помощь? В таком случае я бы посоветовал вам сменить полководцев, но это, конечно, ваше дело, — царь поднёс к лицу чашку с чаем, понюхал напиток, будто проверяя, не подмешали ли в него яд, и снова поставил на столик, так и не сделав ни глотка. — Я могу выделить вам помощь. Но при одном условии. Вы станете моей женой. Ради Повелительницы Аркахаллы я ничего не сделаю, а вот ради жены… Подумайте, светлейшая. Я буду ждать ответа до завтрашнего заката.
В комнате повисла звенящая тишина. Анне вдруг стало почти жаль несчастного Вания: он выглядел так, будто вот-вот рухнет без чувств — лицо посерело, пальцы судорожно сжимали край плаща. Сама же Повелительница, в отличие от царя, спокойно сделала глоток чая, наблюдая поверх чашки за своим собеседником. В её взгляде не было ни возмущения, ни растерянности — только острый, беспощадный расчёт.
«Нужно как можно скорее узнать, что сейчас происходит на фронте, — думала она, удерживая на лице маску спокойствия. — Неужели у них действительно всё так плохо, что царь, даже не выслушав моих условий, делает такое предложение, уверенный, что я его приму? Или же он просто настолько глуп и слеп?»
Она на мгновение вспомнила о своём козыре, спрятанном в рукаве, и уголки её губ едва заметно дрогнули — но не от улыбки, а от холодной уверенности. Она всё больше склонялась ко второй версии.
Царь поднялся на ноги — движение вышло нарочито плавным, будто он репетировал его годами. С усмешкой, прилепившейся к губам, словно маска, он склонился перед Анной, не столько в поклоне, сколько в демонстративном жесте превосходства. Затем, неспешно обведя взглядом её людей, он задержался на Ириде — чуть дольше, чем требовали приличия.
— Нужно внимательно смотреть, на ком женятся мои министры, — произнёс он, будто размышляя вслух, но в этих словах звенела отчётливая угроза, тонкая, как лезвие кинжала, скрытого в складках плаща.
Ирида ничем не выдала ни гнева, ни тревоги — её лицо оставалось гладким, словно высеченным из мрамора. Не зря она прошла школу Повелительницы, да ещё и под надзором Нины: там учили не просто держать удар, а превращать молчание в оружие.
Анна дождалась, пока царь приблизится к дверям — пока он уже почти поверил, что партия сыграна, что он поставил мат одним дерзким ходом. И лишь тогда она сделала свой выпад.
— Государь, — окликнула она негромко, но так, что звук будто врезался в воздух, рассекая его.
Царь обернулся — и в его взгляде плескалось торжество, почти мальчишеское ликование. Неужели он и правда вообразил, что она сейчас склонится, примет его абсурдное предложение, станет той самой покорной королевой, о которой шепчутся придворные?
Анна отставила чашку и поднялась. Она была невысока, куда ниже царя, и в этот миг казалась почти хрупкой. Но сила, исходившая от неё, не имела ничего общего с ростом или статью — она была как ледяной ветер, который не видишь, но кожей чувствуешь, как он пробирает до костей. На мгновение улыбка царя дрогнула, поблекла, будто её смыло внезапным порывом. Но он тут же взял себя в руки, расправил плечи, возвращая себе вид победителя.
— Позвольте в знак уважения дать вам встречный совет, — спокойно произнесла Анна, и её голос звучал ровно, без надрыва, но в нём уже звенела сталь. — Но прежде чем услышать его, послушайте следующее. Эрадас прекрасен. Его жители не зря славятся своей доброжелательностью и отзывчивостью. Пройдя этот путь, я и мои люди видели лишь добро.
От этих слов осанка царя стала ещё ровнее, будто всё это было его личной заслугой, плодом его мудрого правления. Он сел на трон меньше года назад, после смерти отца — молодой, с горячей кровью, с мечтами и амбициями, но и с той самой неопытностью, которая прячется за надменностью, как клинок — за бархатной обивкой. Анна видела это. Она знала, что сейчас разобьёт его уверенность в мелкие осколки — и сделает это не криком, а правдой, острой и безжалостной.
— И какая жалость, — продолжила она, и теперь её голос стал холодным, твёрдым, словно отлитым из чугуна, — что царь совсем не похож на свой народ. Он глух и слеп. Не слышит их мольбы о справедливости, не видит их страданий. И даже не догадывается, что его нагло водят за нос.
Брови царя сошлись на переносице, и от былой улыбки не осталось и следа — она растаяла, как утренний туман под палящим солнцем. Ваний зашипел, словно змея, и рванулся вперёд, но между ним и Анной тут же возникла белая волчица. Луна склонила голову, её синие глаза полыхнули ледяным огнём, а из груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание — такое, от которого кровь стыла в жилах. Ваний замер, будто наткнувшись на невидимую стену, и не сводил испуганного взгляда с зверя.
