До них долетел голос Анны — чуть дрожащий, упрямый:

— Это всего лишь случайность. Этого не может быть…

— Позволь мне убедиться в этом, — так же тихо, но с искренней, тёплой заботой ответил Сайс.

Девушки замерли у двери, крепко вцепившись друг в друга пальцами, будто только эта хватка не давала им рассыпаться от волнения. Именно такими их и застал Тавер.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, нахмурившись.

Но Нина даже не взглянула на него.

— Ты думаешь, что…? — прошептала она, обращаясь только к Ферухе.

— Пусть Рохан благословит её, — ответила Ферухе, и голос её дрогнул от слёз. — Она как никто заслужила счастье.

Тавер переводил взгляд с одной на другую, чувствуя себя так, будто все вокруг говорят на незнакомом языке. Это незнание раздражало его, но он сдерживался.

Дверь открылась, и на пороге появился Сайс. Он аккуратно прикрыл её за собой, словно хотел удержать внутри ту самую тайну, которая только что родилась.

— Ну? Что? — набросились на него девушки.

— Да что такое? — уже не выдержал Тавер, голос его прозвучал чуть резче обычного.

— Феру оказалась права, — с нескрываемой радостью объявил Сайс, и даже его сдержанное лицо озарилось улыбкой.

Девушки бросились друг к другу, обнялись, смеясь и плача одновременно. Ферухе шептала молитвы Рохану, не скрывая слёз. Нина кинулась к Сайсу, крепко обняла его, а потом, не думая, обхватила и Тавера. Тот на мгновение замер, а потом механически обнял её в ответ, всё ещё не понимая, что происходит.

— Пойдём к ней! — рванулась Нина к двери.

— Постой, — остановил её Сайс. — Дай ей время свыкнуться с этой мыслью.

— Да, наверное, ты прав, — согласилась Нина, и в её согласии слышалось не разочарование, а уважение к той тишине, которая сейчас была нужна Анне.

— Кто-нибудь объяснит мне, в чём дело? — снова спросил Тавер, и теперь в его голосе звучало не раздражение, а искренняя просьба.

Сайс посмотрел на него с лёгкой, тёплой усмешкой.

— Наша Повелительница ждёт ребёнка.

Тавер застыл, переваривая эти слова. Потом изумлённо перевёл взгляд на Сайса, затем на Нину. Та улыбнулась и кивнула. На мгновение на его лице вспыхнула широкая, светлая улыбка, а затем брови сошлись в лёгком, привычном хмуром изгибе.

— Постойте, — сказал он, будто вдруг увидел подвох. — А кто отец?

Нина закатила глаза, а Ферухе тихонько рассмеялась.

— Ардэн, конечно. Кто же ещё? — ответила Нина.

Улыбка снова озарила лицо Тавера, на этот раз — ещё шире, ещё искреннее.

— Значит, наш Ардэн, хмурый генерал Ардэн Тадж, станет отцом?

Нина снова кивнула, и в этом кивке было столько тихой радости, что она, казалось, могла осветить весь этот тёмный коридор.

***

Пока за дверью звенел тихий, счастливый смех, пока друзья шептались, обнимались и шептали молитвы, сама Анна всё так же сидела на краю кровати — будто боялась пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту хрупкую, едва родившуюся правду.

Она не могла поверить, что под её сердцем растёт новая жизнь. Пальцы невольно легли на живот, но не в жесте гордости или предвкушения — а в осторожном, почти испуганном прикосновении, словно она пыталась нащупать то, во что ещё не смела поверить.

В памяти вдруг вспыхнул тот самый день — тот, что навсегда разделил её жизнь на «до» и «после». Трагичный, безжалостный, выжженный болью до самого дна. Тогда она потеряла первенца — и вместе с ним, казалось, потеряла и саму возможность когда‑либо снова испытать это тихое, сокровенное счастье. С тех пор Анна давно уже смирилась с этой пустотой. Она приняла её как неизбежность, как холодный, но твёрдый камень, на котором можно строить новую жизнь. И целиком, без остатка, посвятила себя другому: мести, долгу, служению государству — всему тому, что не требовало от неё быть слабой, не заставляло надеяться и бояться одновременно.

А теперь… теперь эта тишина внутри вдруг наполнилась чем‑то новым. Не криком, не торжеством — а тихим, едва уловимым трепетом, от которого становилось и радостно, и страшно.

«И что дальше?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и простой, как камень на ладони.

Анна подняла взгляд на тёмное окно, где ночь уже окончательно вступила в свои права, и звёзды казались далёкими и равнодушными свидетелями её смятения. Впереди ждала не просто дорога — её путь теперь вёл сквозь войны, заговоры, чужие амбиции и собственную гордость. И теперь ей предстояло идти по нему не одной.

Мысль об Ардэне пришла сама собой — не как утешение, а как ещё одна грань этой новой реальности. Он узнает. И что он почувствует? Радость, смятение, страх за неё — или тяжесть ответственности, которую он всегда принимал как должное? Она не знала. Но впервые за долгое время в груди шевельнулось не только чувство долга, но и что‑то тёплое, живое — желание, чтобы он был рядом.

Тихие голоса за дверью вдруг стихли. Кто‑то осторожно постучал.

— Анна… можно? — прозвучал голос Нины, мягкий, но настойчивый.

Повелительница медленно опустила руку, выпрямилась, пытаясь вернуть себе привычную осанку. Но в этом движении уже не было прежней стальной отрешённости — в нём сквозила новая, пока ещё робкая решимость.

— Входи, — тихо сказала она, и в этом слове прозвучало не разрешение, а признание: да, жизнь меняется. Да, она готова принять это. Даже если пока ещё боится.

***

Утро разлилось по общему залу постоялого двора тёплым, рассеянным светом, будто само солнце старалось быть помягче, не слепить глаза. Вся компания уже собралась за столом, неспешно завтракала, а Анну никто не стал будить — после вчерашнего ей особенно нужен был покой. Да и с вечера к ней так никто и не зашёл: каждый будто боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой ей предстояло остаться наедине с новой, ещё непривычной правдой.

— Доброе утро, — прозвучал голос Повелительницы, спокойный, чуть приглушённый, как бывает, когда человек ещё не до конца проснулся, но уже готов встретить день.

— Доброе, — ответили ей нестройным хором, и в этом ответе слышалось не просто приветствие, а что-то большее: осторожное, бережное отношение, словно они боялись спугнуть её новым тоном.

Нина и Ферухе не смогли сдержать улыбок — они смотрели на подругу так, будто видели в ней не прежнюю Анну, твёрдую и неприступную, а кого-то нового, уязвимого и оттого ещё более дорогого. Тавер и Сайс держались сдержаннее: их лица оставались спокойными, почти бесстрастными, и казалось, будто всё их внимание поглощено завтраком. Но в этой сосредоточенности на еде было не равнодушие, а старание скрыть волнение, спрятать его за привычными действиями.

Когда хозяйка поставила перед Анной её порцию, Повелительница мягко придержала её руку.

— Пожалуйста, соберите нам еды с собой.

— Конечно, конечно, — с улыбкой отозвалась женщина, и в её добродушии не было ни капли наигранности: жители деревни и правда оказались на редкость отзывчивыми и общительными. Они искренне сочувствовали «несчастным путникам» и даже предлагали остаться здесь: мол, и жильё дадут, и работу подберут, стоит только захотеть. В их словах не было корысти — лишь простое человеческое желание помочь тем, кому пришлось нелегко.

— Мы едем обратно? — тихо спросила Нина, вглядываясь в лицо подруги, будто пыталась прочесть в нём хоть намёк на сомнение.

Анна молча ела, размеренно и сосредоточенно, словно сама эта рутина помогала ей держать чувства под контролем. Наконец она подняла глаза на Нину.

— Мы продолжим путь. И я устала в сотый раз повторять одно и то же: если кого-то что-то не устраивает, я вас не держу, — проговорила она хмуро и снова склонилась над тарелкой, будто хотела спрятаться за этим простым действием от всех вопросов и упрёков.

Нина и Ферухе озадаченно переглянулись. Сайс нахмурился, сдвинув брови, а Тавер отвернулся к окну, делая вид, что происходящее там — скользящие по стеклу солнечные блики, далёкие очертания холмов — интересует его куда больше, чем разговор за столом.