Слова лились спокойно, будто она рассказывала не историю, а простую, будничную правду, которую каждый день носят с собой, как тяжёлый, но привычный мешок. И в этой простоте было что-то обезоруживающее: не попытка обмануть, а признание, что у них нет ничего, кроме этой правды — и пусть она горькая, пусть рваная, но она настоящая.

К концу этой на ходу придуманной истории Анну слушали уже все, кто был в зале, — и не только. Даже жена хозяина, позабыв про кипящие котлы и шипящие сковороды, вышла из кухни, вытирая слёзы краем передника. В другой руке она всё ещё сжимала куриную тушку, будто сама не замечала этого нелепого контраста: горестная история и будничное дело, сплетённые воедино.

Настроение в зале вмиг переменилось. Тяжёлый, настороженный воздух стал чуть легче, а взгляд хозяина, ещё недавно колючий и недоверчивый, теперь потеплел, смягчился. Анна не зря так долго и старательно расписывала их «тягости»: в Эрадасе рабство не просто не любили — его презирали, считали позором, пятном на земле. А ещё, упомянув Астарин, она ловко подбросила наживку, чтобы выудить свежие вести. И это сработало.

Хозяин без лишних слов поставил перед путниками ещё несколько чашек и разлил в них свежий, терпкий морс. Потом прикрикнул на жену, чтобы та наконец вернулась к стряпне, и на сына — чтобы тот поскорее организовал воду для гостей. В этом крике не было злобы, лишь привычная хозяйская строгость, за которой пряталась внезапно проснувшаяся забота.

— Да, несладко вам пришлось, — покачал головой хозяин, и в голосе его теперь звучало не подозрение, а искреннее сочувствие. — Мы тут слышали, что в богомерзкой Оттаморе сменился хозяин. Наконец-то за этими бандитами присмотр будет. Говорят, новый властелин там всех в узде держит.

— Та если бы, — отозвался один из местных, лениво потягивая пиво. — Я слышал, что он сам ничего не решает. Всем заправляет Повелительница Аркахаллы.

— Да ну, — не поверил второй, фыркнув с насмешливым недоверием. — Что этой девице до этих бандюганов?

— Так ведь она сама из рабынь будет, — вставил третий, спокойно и уверенно, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— Врешь! — снова прикрикнул второй.

— Да вот те крест! — обиженно воскликнул третий, прижимая руку к груди, словно клялся на собственной совести. — Мой шурин оттуда. Говорит, Повелительница рабыней во дворец попала. Стала женой сына Повелителя.

— Да не. Это она убила того повелителя, а новым своего мужа сделала.

— Не так всё было…

Голоса сплетались в гулкий, беспокойный хор, каждый тянул свою версию, и чем дальше, тем причудливее и абсурднее они становились. Анна молча пила морс, чувствуя, как тепло напитка понемногу разгоняет усталость. Её спутники слушали эти пересуды с жадным интересом, а на особо ярких моментах оборачивались к Повелительнице круглыми от изумления глазами — будто видели её впервые, будто только сейчас в полной мере осознали, какую женщину они сопровождают.

— Хватит! — рявкнул хозяин, обрывая этот поток домыслов, как обрывают слишком длинную, надоевшую песню. — Так это или нет — нам не ведомо. Но люди свою Повелительницу любят и уважают. А вы сами знаете, что заслужить любовь народа тяжело, а она это смогла. Значит, есть за что. У себя порядок навела получше, чем все повелители до этого, дикарей усмирила, Левинию под крыло взяла, Оттамору эту проклятую разогнала. Сильна Повелительница. Вот с такими дружбу водить должен царь наш. А он всё этому астаринцу в рот заглядывает…

Слова его прозвучали как приговор, тяжёлый и справедливый, и в зале повисла короткая, уважительная тишина.

— Кажется, у тебя есть фанаты и здесь, — едва слышно прошептал Сайс Анне на ухо, и в его шёпоте слышалась не насмешка, а тихая, почти семейная гордость.

Но Анна почти не слушала его. Всё её внимание было приковано к той самой оговорке хозяина — к словам о царе и астаринце. В груди шевельнулось что-то острое, тревожное.

— Так, значит, верно мы поступили, что не пошли в Астарин? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Хозяин снова почесал бороду — этот жест уже стал почти ритуальным, будто так он вытаскивал из памяти самые важные слова.

— Верно. Там сейчас война, — проговорил он спокойно, но в этой простоте чувствовалась тяжесть правды. — Астаринец совсем от жадности обезумел. Погнал свои войска к границе Аркахаллы. В помощь ему пошли вакхалийцы, те, что сейчас в Иррилии. Да вот у Повелительницы тоже армия не дремлет. Отпор им дают. Вот недавно генералу её удалось подвинуть их дальше от границы.

Анна перевела дух, только сейчас заметив, что всё это время с силой сжимала чашку, будто пыталась удержать в ней не морс, а саму надежду. Пальцы побелели от напряжения, и, разжав их, она почувствовала, как возвращается ощущение реальности.

— Вот и говорю я, что с такими людьми дружбу водить надо, — подытожил хозяин, и в этих словах прозвучала не просто деревенская мудрость, а твёрдое, выстраданное убеждение, которое здесь, в этой простой комнате, казалось важнее любых дворцовых указов.

***

Перед сном Нина и Ферухе зашли в комнату к Анне. В воздухе витала неловкая, напряжённая тишина — будто все трое боялись спугнуть слова, которые вот-вот должны были прозвучать.

— Значит, дела у Ардэна идут хорошо… — Нина осторожно подбирала слова, будто ступала по тонкому льду. — Стоит ли нам продолжать путь?

Анна ответила без колебаний, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую знали все, кто хоть раз видел её в деле:

— Я не отступлюсь от своего плана.

— Нет так нет, — как можно беззаботнее отмахнулась Нина, но в этом жесте сквозила натянутость: она пыталась скрыть беспокойство за бравадой.

Из открытого окна потянуло прохладой — свежий, чуть влажный воздух ворвался в комнату, словно хотел смыть усталость. Но вместо облегчения Анна снова почувствовала подступающую тошноту. Она шагнула к окну, жадно вдыхая прохладу, будто пыталась наполнить ею не лёгкие, а саму душу.

Ферухе, которая до этого что-то искала в сумке с вещами, вдруг замерла — так резко, будто налетела на невидимую стену. Нина заметила это и теперь не сводила с неё глаз, пытаясь прочесть в каждом движении разгадку. Ферухе резко обернулась к Анне, а потом, не сказав ни слова, метнулась к двери и выскользнула в коридор.

— Что это с ней? — удивлённо спросила Нина, переводя взгляд с двери на Анну.

Анна молча пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на догадку — горьковатое, осторожное, будто она боялась поверить.

Вскоре Ферухе вернулась, и следом за ней вошёл Сайс. Лицо девушки пылало от волнения, а лекарь выглядел непривычно задумчивым — словно нёс в себе тайну, слишком тяжёлую для обычных слов. Нина переводила взгляд с одного на другого, сгорая от любопытства.

— Анна, присядь, пожалуйста, — тихо, но твёрдо произнёс Сайс.

— Ферухе, зачем ты навела панику? Со мной всё хорошо. Просто усталость после дороги, — недовольным, чуть резковатым тоном отозвалась Повелительница, но всё же послушно опустилась на край кровати.

Сайс взял её за руку, чтобы послушать пульс, и пальцы его на мгновение сжались чуть крепче — не от силы, а от напряжения.

— Я буду задавать вопросы, а ты отвечай честно, пожалуйста, — он посмотрел Анне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни намёка на снисхождение — только забота, острая, как лезвие. — Тошнота и головокружение начались с Оттаморы?

Анна хотела было снова отмахнуться, привычно спрятать слабость за гордостью, но встретила его взгляд — и не смогла солгать.

— Всё верно, — кивнула она, опустив ресницы.

— Нина, Феру, — Сайс обернулся к девушкам, — выйдите, пожалуйста.

Нина уже открыла рот, чтобы возразить, но Ферухе настойчиво потянула её к двери.

— Да что случилось, наконец? — не выдержала Нина, едва за ними закрылась дверь.

Ферухе тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Красные дни Анны. Их нет.

Только теперь Нина поняла, что в руках у Ферухе были те самые тряпицы, которые женщины держат на случай таких дней. В её глазах вспыхнули изумление и робкая, почти стыдливая надежда.