Больше всего ей хотелось услышать свежие вести. Эрадас граничил с Астарином, и люди здесь наверняка знали, что творится по ту сторону границы. Слухи, пересуды, обрывки новостей — всё это могло стать той самой ниточкой, за которую стоило потянуть.

И пусть это было лишь маленьким отступлением от плана, сейчас оно казалось не слабостью, а необходимостью. Даже не столько необходимостью, сколько тихой, почти стыдной надеждой: на горячую воду, на мягкую постель и на то, что хотя бы на одну ночь можно будет не быть Повелительницей, а просто уставшей женщиной, которой нужно немного тепла.

Где-то вдалеке прокатился глухой, тяжёлый раскат грома — будто где-то на краю мира кто-то с размаху ударил в огромный, потемневший от времени барабан. Анна обернулась к западу. Небо там хмурилось, наливаясь свинцовой тяжестью; ветер крепчал, гоня перед собой низкие, серые облака, похожие на усталых, измученных зверей. Буря надвигалась неумолимо, и лучше бы встретить её под крышей, а не на открытом склоне, где ветер сорвёт с тебя не только плащ, но и последние силы.

Глядя на это угрюмое небо, Анна вдруг вспомнила Ардэна — и сердце её сжалось, будто чья-то крепкая рука на миг стиснула его в тёплом, но тревожном кулаке. Как он там? Всё ли с ним хорошо? Знает ли он, что она покинула столицу? Скорее всего, знает. И наверняка сердится — ведь она ушла, не сказав ни слова, растворилась в дороге, как капля в реке. Но допускать мысль о том, что его уже могли сразить на поле боя, Анна не позволяла себе ни на миг. Ардэн не из тех, кто сдаётся. Он не сдастся даже самой смерти — будет спорить с ней до последнего вздоха, смотреть ей прямо в глаза и не отводить взгляда.

Ещё один раскат грома прокатился по небу, резкий и властный, и девушки невольно вздрогнули, будто этот звук хлестнул их по плечам. И странно было то, что, несмотря на по-прежнему яркое солнце, воздух вдруг стал зябким, колючим, пробирающим до костей. Ветер тянул с севера, холодный и настойчивый, словно пытался напомнить, что лето здесь — лишь короткая, робкая передышка. Нина и Ферухе поспешно поплотнее закутались в плащи, подтянули воротники к самым ушам. После солнечной, щедрой Аркахаллы этот северный край казался им почти нереальным — как будто они попали в чужую, суровую сказку, где даже солнце светит не для того, чтобы греть, а чтобы подчёркивать холод.

— Едем в деревню. Переждём грозу, — решительно произнесла Анна, голос её прозвучал твёрдо, без колебаний. — Говорить будем мы с Сайсом. Остальные помалкивают.

И, не дожидаясь ответа, она первой направила коня вниз по тропе, ведя отряд за собой.

Приказ был не прихотью, а холодной необходимостью. Анна и Сайс говорили на общем языке без всякого акцента — их речь не выдавала в них чужаков. Все остальные, даже стараясь звучать нейтрально, невольно выдавали себя аркахалонским говором: особой интонацией, чуть удлинёнными гласными, привычными оборотами, которые в этих краях сразу выдавали пришельцев. А Анна и Сайс были уроженцами Иррилии — и в этом заключалась их тихая, почти незаметная сила: умение сливаться с местностью, не привлекая лишнего внимания.

Тропа вилась вниз, уводя их прочь от открытого пространства, туда, где среди зелени пряталась деревня, обещавшая хотя бы краткий покой перед надвигающейся бурей. И пока ветер трепал плащи, а небо всё темнело, отряд двигался вперёд — не просто к укрытию, а к короткой передышке, где можно было на миг перестать быть Повелительницей, генералом, спутницей — и просто побыть человеком, которому хочется укрыться от грозы.

***

Хозяин постоялого двора — невысокий, лысый, но с пышной, огненно‑рыжей бородой, похожей на языки пламени, — с подозрением оглядывал кучку закутанных в плащи путников, что появились на пороге его заведения. Грихша, его младший сын, уже успел доложить: вышли из леса, шестеро на лошадях да ещё с огромной псиной. Вошли только пятеро — значит, один остался сторожить коней и собаку. В глазах хозяина это было хоть и крошечным, но плюсом: значит, уважают чужие порядки, не лезут напролом.

Деревня была невелика, но стояла на пересечении двух крупнейших трактов — а потому путники здесь бывали часто, и хозяин давно научился читать по лицам, кто перед ним: честный торговец, усталый паломник или лиходей, прячущий нож под полой. Но эти пятеро вызывали тревогу. Они вышли со стороны леса, за которым лежала Оттамора — край, о котором в округе говорили шёпотом и с опаской, край, что славился тёмными делишками и людьми, у которых совесть давно истёрлась до дыр. И потому зоркий взгляд хозяина скользил по путникам, выискивая малейший признак угрозы, гадая, что они принесли с собой: добро или худо.

— Здравствуйте, уважаемый. Будет ли у вас для нас сытный завтрак да тёплая постель? — с приветливой, чуть усталой улыбкой обратилась к нему светловолосая девушка.

Хозяин ещё раз медленно оглядел их, будто пытался разглядеть сквозь плащи и усталость то, что скрыто от чужих глаз.

— Будет, конечно, чего ж не быть-то? Вы почитай что одни гости у меня: кто уже ушёл, другие ещё не заселились, — проговорил он, крутя кончик бороды, словно вытягивая из этого жеста крупицу уверенности. — Да вот только будут ли у вас деньги для оплаты?

— Обижаете, уважаемый, — покачала головой девушка, и в голосе её не было ни обиды, ни резкости — только спокойная твёрдость. — Тогда можно нам завтрак посытнее, да комнаты с водой, чтобы искупаться можно было?

— Можно. Вот только воды для каждого слишком уж много уйдёт, — буркнул мужик и махнул рукой мальчишке, чтобы тот позвал жену: она у него была главной поварихой, и без её слова ни одна ложка не попадала в миску.

— Достаточно будет по бочке для мужчин и для женщин отдельно, — устало отозвалась девушка.

И в этот миг перед глазами у неё всё снова закружилось, мир на мгновение поплыл, и она пошатнулась. Сайс, стоявший рядом, тут же подхватил её под локоть, удержал, не дав упасть. Хозяин постоялого двора чуть отодвинулся, настороженно вглядываясь в Анну, будто боялся, что болезнь — как дым — может перетечь к нему через воздух.

— А вы, уважаемая, часом не больны? — прямо в лоб спросил он, не скрывая тревоги.

— Устала она просто. Дорога была длинная, — спокойно, без раздражения ответил Сайс, прикрывая Анну своим ровным, уверенным тоном.

Мужик поцокал языком, но, хоть и оставался настороженным, чашу с чистой водой протянул без всяких требований оплаты. Анна приняла её с искренней, тёплой благодарностью, и этот простой жест будто чуть-чуть растопил лёд между ними.

— И откуда ж вы, люди добрые, путь держите? — начал свой привычный, почти ритуальный допрос хозяин, краем глаза поглядывая на местных, что сидели за столом у окна, потягивая прохладное пиво и прислушиваясь к разговору.

Анна заметила эти быстрые, осторожные переглядывания. И вместо того чтобы прятаться за уклончивыми словами, лукаво улыбнулась — так, что в этой улыбке мелькнули и усталость, и хитринка, и готовность сыграть по правилам этого маленького, настороженного мира.

— Да вы и так уж знаете, что вышли мы из леса со стороны Оттаморы, — сказала она, наблюдая, как метнулся взгляд хозяина к конопатому мальчишке, который снова выглянул из кухни, будто хотел убедиться, что всё идёт как надо. — Меня Аннушкой кличут. Это брат мой младший — Сайс. Вот тот, что повыше, — Тавер, брат моего покойного мужа. С ним — его жена и сестра. А на улице, вместе с нашей собакой, старый друг семьи.

Она сделала короткую паузу, словно давая словам осесть, стать чуть более настоящими.

— Из бывших рабов мы. На деревню нашу напали, нас в плен угнали. Муж мой рабства не пережил. А мы вот дожили до того, как власть новая в те места пришла, рабам свободу дала. Вот мы и возвращаемся домой — в Иррилию. Путь туда держим. Через Астарин хотели пойти напрямик, да услышали, что там война идёт. Вот и решили обойти. Дальше, конечно, да целее будем. А там, может, где и останемся. Ведь деревню нашу спалили. Осталось ли хоть что-то — бог его знает…