— Но разве теперь… — осторожно начала Ферухе, подбирая слова, словно ступала по тонкому льду.

Анна со стуком положила ложку на стол. Звук вышел неожиданно резким, гулким, будто удар маленького молоточка, и даже хозяин, выглянувший из кладовой, удивлённо приподнял брови, пытаясь понять, кто нарушил утреннюю тишину. Анна тут же виновато улыбнулась ему. Бородатый мужчина шутливо погрозил ей пальцем, словно выговаривая за излишнюю горячность, и снова скрылся в полумраке кладовой.

Повелительница повернулась к своим друзьям. Теперь в её взгляде не было и тени улыбки — только твёрдость, в которой чувствовалась не жестокость, а решимость, выкованная из боли и опыта.

— Несмотря на… — она запнулась, подбирая правильные слова, стараясь, чтобы они прозвучали не как оправдание, а как констатация факта. — На последние новости, я не намерена менять свои планы.

— Последние новости? — Нина не скрывала изумления, голос её дрожал от смеси тревоги и возмущения. — Анна, ты беременна! Это чудо, понимаешь? После трагедии с вашим с Одашем сыном ты и подумать не могла, что когда-нибудь снова сможешь зачать. А теперь ты собираешься рисковать жизнью этого ребёнка. Ради чего? Ради мести? Ты в своём уме вообще? Сайс, а ты почему молчишь?

— Говори тише. Люди могут услышать, на каком языке ты говоришь, — вместо ожидаемой поддержки резко шикнул на неё лекарь, и в его голосе слышалась не холодность, а страх — страх того, что чужие уши услышат слишком многое.

— Да плевать я хотела на них! — резко ответила Нина, и в этой вспышке было столько искренней, отчаянной заботы, что она казалась почти криком души. — Кто-то должен вразумить эту упрямую женщину! Разве ехать столько времени верхом на лошади, спать на сырой земле, мокнуть под дождём и жариться под палящим солнцем не вредно для беременной? И это не говоря уже о других опасностях — о разбойниках, о незнакомых царях, которые, возможно, с радостью сдадут нас королю Астарина!

— Конечно, это может навредить, — согласился Сайс, но тут же, поймав на себе тяжёлый, неподвижный взгляд Анны, поспешил добавить: — Но женщины Вакхалии всю беременность проводят именно в таких условиях — и рожают крепких, здоровых детей. В этом есть своя правда: выносливость — не слабость, а сила, закалённая жизнью.

В зале повисла тишина, густая и неловкая, словно все вдруг почувствовали, как хрупок этот момент, как легко можно было бы разрушить то, что Анна с таким трудом удерживала внутри себя — свою решимость, свою ответственность, свою готовность идти вперёд, несмотря ни на что.

Нина смотрела на Сайса, сощурив глаза так, будто пыталась разглядеть в нём не старого друга, а чужого, непонятного человека.

— Браво, Сайс, — покачав головой, процедила она, и в этом «браво» не было ни капли восхищения — только горькая насмешка.

— Нина, хватит, — твёрдо оборвала её Анна, голос прозвучал как щелчок кнута — коротко и безапелляционно. — Вопрос закрыт. Я не буду ничего менять.

— Да ты точно с ума сошла, — не унималась бывшая наложница, слова срывались с её губ, будто острые осколки. — Хорошо. Я уверена, что Ардэн уж точно сможет тебя вразумить. Он точно не станет сидеть сложа руки.

Нина сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, словно каждое движение должно было подчеркнуть её уверенность. В мыслях она уже видела эту сцену: хмурый, суровый Ардэн, который, узнав обо всём, не станет слушать никаких доводов, просто возьмёт Анну за руку и уведёт прочь от этой безумной затеи. Старый вояка Ардэн будет отличным отцом — в этом Нина не сомневалась ни на миг. Хотя, признаться, ей до сих пор было странно представлять этого угрюмого генерала в роли заботливого родителя. Но она верила: он — единственный, кто способен пробиться сквозь эту непробиваемую броню упрямства, в которую Анна так старательно куталась.

Анна потянулась за стаканом с морсом, будто этот простой жест мог заслонить её от всех вопросов. Она двигалась спокойно, почти лениво, но что-то в её взгляде заставило Нину вдруг напрячься — какая-то тень, мелькнувшая на долю мгновения и тут же спрятавшаяся за привычной маской невозмутимости. И тут её осенило.

— Постой, — прошептала она, и голос её вдруг стал тише, но от этого только страшнее. — Только не говори, что ты не собираешься сообщать Ардэну о беременности!

Теперь на Анну смотрели все. Даже Тавер, который всё это время старательно делал вид, что его куда больше интересует узор на деревянной балке под потолком, чем их перепалка, резко обернулся, и в его взгляде читалось не любопытство, а тревога — та самая, что появляется, когда понимаешь: сейчас прозвучит что-то, способное всё перевернуть.

— Я никому ничего не собираюсь говорить, — спокойно, почти буднично произнесла Анна, подтверждая худшие опасения Нины.

— Но разве отец не генерал Тадж? — тихо, едва слышно спросила Ферухе, и тут же поймала на себе три возмущённых взгляда. Она растерянно пожала плечами. — Что?

Нина отвернулась от Ферухе, будто ей было невыносимо видеть эту невинную растерянность.

— Анна, я тебя не понимаю, — в её голосе уже не было злости — только усталость и обида, горькие, как пепел. — Ладно, ты не хочешь отказываться от встречи с царём, хочешь продолжать путь. Но почему ты не скажешь Ардэну о ребёнке?

— Хватит! — неожиданно громко, почти резко выкрикнула Анна, и этот голос, обычно такой ровный, вдруг прозвучал как раскат грома в тесной комнате. — Я повторяю в последний раз: ничего менять я не собираюсь, и ничего никому говорить — тоже. Забыли обо всём. Считайте, что это прямой приказ вашей Повелительницы. Если кого-то что-то не устраивает — уходите.

С этими словами она откинулась на спинку стула, скрестив руки, и на её лице застыла та самая маска, которую знали все: холодная, непроницаемая, словно высеченная из камня.

Вскочив со своего места, Нина шумно выдохнула, будто из неё разом вырвали весь воздух. Уперев руки в стол, она сердито смотрела на подругу, и в её глазах плескалась не просто обида — там была настоящая буря, готовая вот-вот прорваться наружу.

— А знаешь, что, Повелительница? Наверное, мне действительно лучше уйти, — прошипела она, и каждое слово было как удар.

— Дверь в той стороне, — холодно бросила Анна, коротким, небрежным жестом указав на выход.

Нина резко выдохнула сквозь стиснутые зубы, развернулась так резко, что стул с жалобным скрипом отъехал назад, и, не оглядываясь, выскользнула за дверь, оставив после себя звенящую тишину.

Ферухе замерла, переводя растерянный взгляд с закрытой двери на невозмутимо сидящую рядом Анну. Она не знала, что делать: броситься за подругой, попытаться что-то сказать или просто сидеть и ждать, когда эта ледяная маска наконец треснет. Её пальцы нервно теребили край платка, выдавая внутреннюю борьбу.

Сайс тихо опустил голову на руки, словно тяжесть этого разговора вдруг стала физически ощутимой, и теперь ему нужно было хоть на мгновение спрятаться от всех этих взглядов, от этой правды, от этой боли, которая расползалась по комнате, как тёмная вода.

***

Ферухе нашла Анну в комнате — та яростно запихивала вещи в дорожную сумку. Каждое движение было резким, злым, будто Анна хотела наказать не только упрямые складки ткани, но и саму судьбу, что так бесцеремонно вмешалась в её планы. Аркахалонке на мгновение даже стало жаль несчастную сумку: казалось, ещё немного — и грубая ткань просто лопнет под напором скомканных одежд.

Услышав за спиной осторожные шаги, Анна резко обернулась — в её взгляде уже горела готовность к обороне, будто она заранее знала, что сейчас начнётся новый раунд спора.

— Только не нужно всего этого, Феру, — сразу выставила она невидимый щит, голос звучал жёстко, почти грубо.

Ферухе тихо вздохнула и, не говоря ни слова, мягко, но уверенно забрала у неё сумку. Внутри вещи лежали так, словно их швыряли туда вслепую: скомканные, смятые, впихнутые кое‑как. Сумка казалась набитой до отказа, хотя туда не попало и половины того, что действительно понадобится в дороге. Ферухе вывернула всё обратно на кровать и принялась аккуратно, по одной, складывать вещи, разглаживая каждую складку, будто этим простым действием могла хоть немного успокоить бурю, бушевавшую в душе подруги.