Чей это ребёнок? Служанки? Или… та самая девочка, которую Анна привезла из дома работорговца? В груди снова шевельнулось неприятное чувство вины — он даже не удосужился спросить, как устроились эти девушки, что с ними, где они спят, что едят. Как будто их судьба не имела значения. А теперь вот эта девочка сидела здесь, одинокая и беспомощная, и разрывала ему сердце своими всхлипами.

— Эй, ты чего ревёшь? — неловко, почти грубо спросил он, будто хотел спрятать за этим резким тоном свою растерянность.

Девочка подняла голову, и Джэбрал смог разглядеть её заплаканное личико. Она была милой — по-настоящему милой, несмотря на всю эту грязь и слёзы. Только слишком уж худой: будто ветер мог унести её, если дунет посильнее. Чуть округлить щёчки, вытереть сопли — и эти большие серые глаза покорили бы не одно сердце.

— Я… потерялась, — пролепетала она сквозь рыдания, голос дрожал, слова рассыпались, как бусины с порванной нитки.

Это Джэбрал и так понял. Он напряг память, пытаясь вспомнить, куда могли разместить спасённых девушек. Зная Анну, он не сомневался: она наверняка поселила их где-то поблизости от себя, чтобы держать под присмотром, чтобы в любой момент можно было прийти на помощь. И от этого осознания вина снова кольнула, острее прежнего.

— Ты одна гуляла? — спросил он, стараясь говорить мягче, хотя голос всё равно звучал грубовато, непривычно для такого хрупкого существа.

— Мамочка болеет… — снова всхлипнула девочка, размазывая слёзы по лицу грязными пальчиками. — Я… увидела эти цветочки в окне и захотела подарить их мамочке, чтобы порадовать… Она очень любит цветы…

Под конец рассказа она снова разрыдалась — громко, отчаянно, по-детски искренне. Слова её были сбивчивыми, детскими, милыми и оттого ещё более горькими, а слёзы размывали смысл, заставляя Джэбрала напрягать все силы, чтобы разобрать, что она пытается сказать. Он стоял перед ней, огромный, неловкий, и впервые за долгое время чувствовал себя совершенно беспомощным — будто весь его опыт, вся его сила и власть не стоили ни гроша перед этим маленьким, разбитым горем.

Джэбрал шумно выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, и присел на корточки рядом с девочкой — так, чтобы не нависать над ней громадой, не пугать ещё сильнее.

— Как тебя зовут?

— Тисса, — пискнула она, голос дрожал, как тоненькая струнка на ветру.

— Вот что, Тисса, хватит лить слёзы, а то тут скоро целое озеро наберётся. А я, знаешь ли, очень плохо плаваю, — он нарочно сказал это с нарочитой серьёзностью, чуть нахмурив брови, будто речь шла о настоящей беде.

— Неправда! — выпалила девочка, и в этом возгласе вдруг прорвалось что-то живое, почти сердитое — будто она забыла на миг про своё горе и бросилась защищать истину с отчаянной детской прямотой.

— Нет, я действительно отвратительный пловец.

— Я не об этом!

— А о чём?

— Про озеро! Ты врёшь. Я не могу столько наплакать.

Джэбрал едва сдержал улыбку.

— Ну, знаешь ли, у тебя неплохо получается. Вон, гляди, уже целая лужа собралась.

Тисса тут же перестала всхлипывать и опустила глаза, внимательно разглядывая пол у своих ног. Не увидев там никакой лужи, она подняла на него взгляд, полный строгого осуждения — такой серьёзный, что Джэбрал едва не рассмеялся. Но сдержался: в этом взгляде было столько достоинства, что смеяться казалось почти преступлением.

Властелин всё-таки улыбнулся — тихо, тепло, без насмешки. Девочка и правда была забавной. В ней не было ни капли притворства, ни тени взрослой хитрости — только чистая, незамутнённая прямота, от которой внутри что-то тихо сжималось.

— Раз ты наконец успокоилась, пойдём тогда искать твою мамочку, — предложил он, стараясь говорить спокойно, без напора.

Но взгляд Тиссы тут же изменился — в нём вспыхнуло насторожённое недоверие, почти страх. Она даже сделала полшажка назад, инстинктивно прижимаясь к холодной стене, словно та могла её защитить.

— Мамочка запрещает мне ходить с чужими людьми, — отрезала она твёрдо, будто повторяла заученное правило, которое нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

— А бродить в одиночестве по чужому дому — можно? — чуть поддразнил он, но, заметив, как снова заблестели слёзы в её глазах, поспешно добавил, уже совсем другим тоном: — Меня зовут Джэбрал. Вот видишь, теперь ты знаешь моё имя, а значит, мы больше не незнакомцы. Так?

Тисса ненадолго задумалась, склонив голову набок, будто взвешивала каждое слово, проверяя его на честность. Потом медленно, осторожно кивнула.

Джэбрал подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой — будто держал в руках не ребёнка, а хрупкую птичку, которая вот-вот вспорхнёт и улетит.

— Цветочки! — вдруг воскликнула Тисса, широко распахнув глаза.

Только теперь он заметил у их ног небольшой букетик. Цветы выглядели жалко: подвявшие бутоны печально склонили головки, лепестки уже теряли яркость, будто устали держаться прямо. Но для Тиссы они явно значили куда больше, чем просто сорванные стебли.

Он поднял букетик и бережно зажал его в пальцах.

Тисса доверчиво обхватила ручонками его шею и уткнулась носом в плечо — так просто, так естественно, будто всю жизнь только и делала, что доверялась ему. Джэбрал на мгновение замер, ощущая эту хрупкую доверчивость, и вдруг почувствовал, как что-то внутри него тихо треснуло.

Прикинув, где Анна могла разместить спасённых девушек, он решительно направился в сторону её покоев. Если их там нет, там он хотя бы сможет получить подсказку.

— А твой папа тоже был в том месте вместе с вами? — неожиданно для самого себя спросил он. Вопрос вырвался сам собой, будто какая-то часть его хотела знать, откуда пришла эта маленькая, упрямая, смешная девочка.

— Нет, — тихо ответила она, не поднимая головы. — Он умер, когда я была ещё совсем маленькой. Если бы папа был с нами, нас бы не забрали те злые люди…

Детская простота этих слов ударила куда сильнее любого крика. В них не было ни пафоса, ни драмы — только голая, неприкрытая правда, от которой становилось горько и стыдно за всё взрослое, жестокое, равнодушное.

— А ты кто? — вдруг спросила Тисса, нарушая тишину, которая успела сгуститься между ними.

— Один из стражей Повелительницы?

— Можно и так сказать, — после небольшой заминки ответил он. Ему вдруг стало неловко от этого звания — слишком громкое, слишком важное для того, кем он был на самом деле.

— Повелительница хорошая…

— Да, она такая.

— И ты тоже хороший, — чуть тише, почти шёпотом добавила девочка, будто делилась секретом.

Джэбрал печально улыбнулся. Нет, он был далеко не хорошим. Он знал это лучше кого бы то ни было. И в этот момент ему впервые в жизни стало по-настоящему стыдно за тот путь, который он прошёл, за решения, которые принимал, за жизнь, которую вёл. Стыдно не перед судьями и не перед законами — а перед этой маленькой девочкой, которая смотрела на него доверчивыми серыми глазами и верила, что в нём есть что-то светлое.

Голос Тиссы становился всё тише, растворяясь в тишине коридора, пока совсем не стих. Джэбрал опустил глаза и увидел: девочка наконец задремала, уютно устроившись у него на плече. Сквозь дрёму, почти шёпотом, она вдруг пробормотала:

— Я хотела бы такого папу…

Слова прозвучали так тихо, что на миг ему показалось — он их просто придумал, вытянул из собственных угрызений совести. Но нет: в этой фразе, едва слышной, как шелест осенних листьев, было столько тихой, беззащитной надежды, что у Джэбрала что-то дрогнуло внутри.

Откровенность Тиссы ударила по нему сильнее любого упрёка. Стало ясно: девочке отчаянно не хватало простого, надёжного тепла — того самого мужского плеча, за которым можно спрятаться от всех бед. И то, что она подарила это доверие первому, кто просто не прошёл мимо, резануло по сердцу острой, горькой жалостью.

Из-за поворота вдруг вылетела девушка — лёгкая, стремительная, будто гонимая ветром. Она явно куда-то спешила, и тревога застыла в её глазах, как иней на стекле. На вид ей было не больше шестнадцати. Джэбрал видел её впервые. Не походила она на обычную служанку — значит, одна из тех, кого привела Анна.