— Я была услышана? — тихо, почти ласково спросила Анна, но в этом голосе не было ни капли мягкости.

— Да, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, голос звучал надтреснуто, как старое стекло.

— Хорошо, — кивнула Повелительница.

И боль исчезла так же внезапно, как и пришла — будто кто-то резко выдернул клинок. Джэбрал шумно, жадно втянул воздух, будто только что вынырнул из глубокой воды. Анна не сказала больше ни слова. Развернувшись, она пошла обратно в дом, следом за Сайсом и девушками, её шаги были ровными, уверенными, без лишней спешки.

Позже Джэбрал нашёл её в том же зале. Она сидела на одном из многочисленных диванов, тяжело уронив голову на руку, неподвижная, словно вырезанная из камня. Перед ней стоял Сайс и ровным, чётким голосом докладывал о делах.

— …сейчас её искупают и переоденут. За этим следят Ферухе и Нина, — закончил он.

— Хорошо, спасибо. Ты, как всегда, молодец, Сайс, — тихо поблагодарила Повелительница, не поднимая головы.

Молодой лекарь склонился в почтительном поклоне и бесшумно отступил в тень, растворяясь среди полумрака зала. Анна перевела взгляд на Джэбрала — в её глазах не было ни тревоги, ни удивления, лишь холодная, расчётливая внимательность.

Властелин шагнул ближе, его пальцы скользнули к рукояти кинжала на поясе — резко, будто движение вырвалось само, помимо воли. В тот же миг Тавер и Чоксо выросли перед ним, напряжённые, как натянутые тетивы, готовые в любой миг броситься вперёд. Но прежде чем они успели шевельнуться, Джэбрал взмахнул клинком — быстрым, безжалостным движением, и на его щеке расцвёл глубокий порез.

Алая кровь брызнула на каменные плиты, заструилась по коже, сбегая к подбородку, капая на пол тяжёлыми, густыми каплями. В зале повисла звенящая тишина — будто весь мир затаил дыхание.

— Что это за шрамы? — спокойно спросила Анна, скользнув взглядом по лицам подчинённых Ночного Короля, где одинаковые порезы чернели, словно выжженные клейма.

— Это результат их ошибки, — хрипло ответил Джэбрал, и эти слова ударили Анну, как раскат грома из ясного неба.

Память вспыхнула обжигающим воспоминанием: именно так люди из «братства» наказывали себя за провинность. Один шрам — как клеймо вины. Второй раз клинок не оставляет шанса: он сносит голову. Это увечье было не просто раной — оно служило единственным и последним предупреждением.

— Поднимайся, — отрезала Повелительница, голос её звучал твёрдо, без намёка на жалость. — У нас слишком много дел, чтобы тратить время на самобичевание.

Джэбрал молча подчинился. Кровь всё ещё сочилась из раны, стекая по коже, но никто не сделал и шага, чтобы остановить её или обработать порез. В этом молчании читалось нечто большее, чем равнодушие — это было признание: наказание принято, и теперь нужно двигаться дальше.

Дальнейший разговор шёл в сухом, деловом ритме. Повелительница, Джэбрал и его первый помощник обсуждали, как лучше всего усмирить зарвавшегося потомка Вижна — взвешивали варианты, оценивали риски, раскладывали ходы, словно фигуры на шахматной доске. Слова падали в тишину, как камни в тёмную воду, не оставляя лишних волн.

Когда все вопросы были решены, Анна покинула зал, сопровождаемая Чоксо и Сайсом. Их шаги растворились в гулкой тишине коридоров, а Джэбрал, его друг Соно и Тавер остались стоять посреди зала, будто прикованные к месту.

Едва за Анной закрылись тяжёлые двери, Соно протянул своему господину носовой платок и флягу со спиртным. Джэбрал от платка отмахнулся, но к фляге приложился жадно, будто хотел смыть с себя не только кровь, но и горечь собственных слов.

— Мне казалось, что удивить меня уже невозможно, — протянул Соно, задумчиво покачивая головой. — Напугать — тем более. Но чем дольше я наблюдаю за нашей Повелительницей, тем сильнее она переворачивает всё, во что я верил.

— А ты, похоже, и вовсе считаешь себя бессмертным, — добавил Тавер, скрестив руки на груди.

— Знаю, — глухо отозвался Джэбрал.

Он не мог признаться ни им, ни даже самому себе, что вид тех измученных девушек ударил по нему сильнее любого клинка — разжёг ярость и одновременно вонзил в грудь острый шип вины. Анна была права во всём, и от этого становилось только горче. Ему было невыносимо осознавать, что его, властелина, повелителя, выставили провинившимся мальчишкой — словно нашкодившего котёнка, которого ткнули носом в лужу.

— Как телохранитель Повелительницы, я должен был бы тебя прикончить за такую дерзость, — внезапно произнёс Тавер. Джэбрал и Соно резко обернулись к нему.

Но в глазах Тавера не было угрозы — лишь усталая ирония.

— А как старый знакомый — скорее налью ещё.

С этими словами он выхватил флягу из рук Джэбрала и припал к горлышку, делая долгий, жадный глоток.

***

Утро на торговой площади выдалось шумным и беспокойным — толпа бурлила, словно вскипающая смола, и каждый голос сливался в единый гул, тяжёлый и напряжённый. Люди перешёптывались, тыкали пальцами, вытягивали шеи, стараясь разглядеть помост, где в плотном кольце воинов Джэбрала на коленях стояла дюжина мужчин и женщин. Ещё вчера они расхаживали здесь, будто хозяева жизни, раздавали приказы и смеялись над чужими бедами, а сегодня сами оказались на месте «товара» — униженные, скованные, лишённые прежней спеси.

Они стали живым предостережением для каждого, кто посмеет нарушить новые законы или бросить вызов самой Белой Волчице.

Анна стояла неподалёку, окружённая своими ближайшими людьми. Холодным, неподвижным взглядом она следила не за приговорёнными — их эмоции были ей до скуки предсказуемы: ярость, гнев, горькая обречённость, — а за толпой. Именно здесь, в глазах простых горожан, разворачивалась настоящая драма. Те, кто когда‑то и сам грешил, испуганно прятали взгляды, будто боялись, что их мысли прочтут. Недовольные сжимали кулаки, в их глазах тлел глухой протест против новой власти. Бывшие рабы, напротив, едва сдерживали ликование — для них это был миг торжества справедливости, сладкий, как первая капля свободы после долгих лет тьмы. А кто‑то стоял с пустым, отрешённым лицом — им было всё равно, пока беда не касалась их самих.

Когда Джэбрал дочитал приговор, площадь взорвалась шквалом голосов — крики, шёпот, всхлипы, проклятия слились в один оглушительный гул. Но стоило Анне сделать всего один шаг вперёд, как шум стих, будто кто‑то резко оборвал невидимую струну. Над площадью повисла звенящая тишина, плотная и тяжёлая, как предгрозовое небо.

Рядом с Повелительницей бесшумно встала Луна — её верная защитница и любимица, тень, всегда следующая за хозяйкой.

— Белая Волчица… — прошелестел по толпе благоговейный шёпот, перекатываясь от человека к человеку, словно священное заклинание.

Многие смотрели на Анну как на ожившее божество — с трепетом, почти с молитвенным восторгом. Приговорённые, напротив, источали ненависть, густую и ядовитую. Особенно сын Тиэла: он изрыгал проклятия, его голос срывался на хриплый крик, глаза пылали безумием. Но Анна скользнула по толпе скучающим, почти равнодушным взглядом, будто всё это было не более чем утомительным спектаклем, и повернулась к приговорённым.

— Казнить, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни гнева, ни удовольствия — лишь холодная необходимость.

И ушла, не оборачиваясь. Она не видела, как одного за другим заставляли склонить головы, как над ними зловеще взметнулись топоры, как сталь обрушилась вниз, обрывая жизни.

Тавер, уже поджидавший у лошадей, торопил её. Он знал: толпа, вдохнув запах крови, может обезуметь в мгновение ока, превратиться в неуправляемую стихию. Нужно было уходить — быстро, без промедления.

Но едва Анна приблизилась к лошадям, мир перед глазами вдруг поплыл, словно растворяясь в мутной дымке. Головокружение накатило тяжёлой волной, подступило к горлу тошнотой. Чоксо мгновенно оказался рядом, крепко подхватив её за локоть, не давая упасть.

— Быстрее! — рявкнул Тавер, подгоняя всех, будто за ними уже гналась сама тьма.