Анна не знала, потерял ли он сознание или умер. Дрожа всем телом, она перевернулась на живот и встала на четвереньки, опираясь на дрожащие руки. Встряхнув головой, чтобы прогнать туман перед глазами, она сплюнула чужую кровь и кусок плоти — мерзкий, липкий комок, от которого к горлу подступала тошнота.

Взгляд скользнул по полу и наткнулся на нож — тот самый, окровавленный, блестящий в неровном свете факелов. Анна схватила его, пошатываясь, поднялась на ноги. Всё тело ныло, будто каждое сухожилие и мышца были разорваны. Щёки безжалостно горели — она даже представить боялась, во что превратилось её лицо. Но сейчас было не время думать об этом.

Подойдя к лежащему без сознания Тагиру, Повелительница на мгновение замерла. Нож в руке казался тяжёлым, но в то же время — единственным шансом на спасение. Она посмотрела на него сверху вниз — неподвижного, беспомощного, залитого собственной кровью. Затем оседлала его, перехватила нож обеими руками, занесла над головой — и с силой опустила вниз. Лезвие вошло в грудь с глухим хрустом, по самую рукоять.

За первым ударом последовал второй, третий, четвёртый… Каждый раз нож входил в плоть с пугающей лёгкостью, а кровь брызгала на лицо, руки, одежду, оставляя алые разводы. После пятого удара Анна выронила нож. Он глухо стукнулся о пол, а она подняла взгляд на свои дрожащие руки — покрытые чужой кровью, перепачканные, но свободные. Жалела ли она, что убила? Нет. В этот миг в её душе не было места жалости — только холодная, ясная решимость.

За дверью послышался голос брата тагира. Анне повезло: привыкшие к крикам боли и мольбам о пощаде, доносившимся из этой комнаты, слуги и стражники не спешили вмешиваться, несмотря на подозрительный шум. Но Гесс Агур, видимо, потерял терпение — он жаждал поскорее присоединиться к «веселью».

Со стороны балкона доносились неясные крики и лязг оружия. Анна похолодела, волнуясь за своих сопровождающих. Даже для Тавера, Чоксо и Ардэна — тренированных, умелых воинов — такое количество сильных противников было чрезмерным. Что уж говорить о раненом побратиме генерала и лекаре?

Гесс Агур снова что‑то прокричал за дверью, затем раздались тяжёлые шаги. Анна метнулась в сторону, прячась за массивным шкафом.

— Брат, я устал ждать! — громко заявил Гесс, распахивая дверь.

Быстрым взглядом он окинул комнату и замер, увидев брата, лежащего в луже собственной крови.

— Брат! — вскрикнул Гесс и бросился к нему. Присев рядом, он начал ощупывать тело, пытаясь понять, жив ли тот.

В этот миг Анна появилась за его спиной. Схватив чашу с раскалёнными углями, она опрокинула её содержимое прямо на голову врага.

— А‑а‑а! — завопил Гесс Агур, вскакивая на ноги. Он размахивал руками, пытаясь сбросить с головы обжигающие угли, волосы задымились, запах палёной плоти наполнил воздух.

Не теряя ни секунды, Анна схватила со стола железный прут — тот самый, которым Гесс пытал прикованную девушку. Размахнувшись, она с силой вогнала его в живот противника.

Мужчина широко распахнул глаза, схватился за прут, пронзивший его тело. Медленно осев на колени, он в изумлении поднял взгляд на стоящую над ним Повелительницу. Из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Протянув руку в сторону девушки, он беззвучно открыл рот — и рухнул рядом с братом, неподвижный, безжизненный.

Анна стояла над телами, тяжело дыша. Кровь на её руках начала остывать, а в груди разливалась странная пустота — не облегчение, но осознание: она выжила. И теперь должна была действовать дальше.

Анна тыльной стороной ладони вытерла губы — движение вышло резким, судорожным. Во рту всё ещё ощущался мерзкий привкус чужой крови: солоноватый, металлический, въедливый. Он оседал на языке, проникал в глотку, вызывая тошноту.

Два брата лежали у её ног мёртвым грузом — неподвижные, безжизненные, залитые собственной кровью. Их тела казались теперь всего лишь грудой плоти, лишённой той пугающей силы, что внушала ужас ещё несколько минут назад.

Повернув голову, Повелительница встретилась взглядом с прикованной девушкой. Та снова смотрела на неё — в глазах читалась странная смесь благодарности и отчаяния. Она что‑то прошептала одними губами — Анна не расслышала слов, но уловила движение потрескавшихся, окровавленных губ. Затем веки девушки дрогнули и опустились: кажется, несчастная снова потеряла сознание, ускользая в спасительную тьму.

Анна рвано выдохнула, чувствуя, как дрожь постепенно покидает тело, сменяясь холодной, чёткой решимостью. Воздух, пропитанный запахом крови, гари и страха, обжёг лёгкие. Осталось сделать последний штрих. Раз уж судьба преподнесла ей этот шанс — вырванный ценой боли, унижения и ярости, — она просто обязана довести дело до конца.

Наклонившись, Анна с усилием сняла с пояса Гесса боевой топор. Металл оказался тяжёлым, холодным, но в её руках он обрёл новую силу — силу возмездия. Лезвие тускло блеснуло в неровном свете факелов, отражая кровавые разводы на полу.

Снова поднявшись на ноги, Повелительница замерла над телами своих врагов. Она стояла прямо, расправив плечи, хотя каждая мышца в теле ныла от напряжения. Взгляд скользнул по искажённым лицам братьев — теперь в них не было ни угрозы, ни жестокости, лишь застывшая маска смерти.

Топор в руке казался продолжением её воли. Анна сжала рукоять крепче, ощущая шероховатость дерева и холодный вес стали. В этот миг она не чувствовала ни страха, ни сожаления — только холодную ясность: это не просто месть. Это освобождение. Для неё. Для той девушки на столе. Для всех, кто когда‑либо стал жертвой этих чудовищ.

Она подняла топор, на мгновение замерев в безмолвном решении. Пламя факелов дрогнуло, отбрасывая длинные тени на стены.

***

Ардэн кипел от ярости — дикой, жгучей, испепеляющей. И в первую очередь он злился на себя. За то, что отпустил её. За свою беспомощность, за ту роковую слабость, что позволила Анне оказаться в лапах этих тварей. Перед глазами до сих пор стоял её взгляд — синие глаза, полные жалости и надежды, — и от этого становилось ещё горше.

Верёвка на шее натянулась сильнее, врезаясь в кожу острым кольцом боли, заставляя дышать с хрипом, судорожно ловить воздух.

— Как же давно мне хотелось это сделать, — довольно протянул варгал над его головой, и в голосе звучала неприкрытая жажда крови. — С каким хрустом сломается шея известного генерала?

— Тагир запретил их трогать, — осадил его другой варгал.

Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, не участвуя в общем веселье. В глазах его читалась странная, почти брезгливая жалость. Остановленный им соплеменник зло сплюнул, но верёвка на шее Ардэна тут же ослабла — дышать стало легче, хотя боль всё ещё пульсировала под кожей.

— Да, не так я представлял себе эту работу, — тихо протянул Тавер и тут же получил грубый толчок в спину. — Всё‑всё, молчу.

По другую сторону от генерала Чоксо хранил молчание, хмуро глядя на тяжёлые двери Дома. Ардэну отчаянно хотелось врезать ему — за то, что помог Повелительнице уйти, хотя должен был стоять на страже до конца. А ведь он был самым верным её стражем…

Вакхалиец сидел смирно, будто и не чувствовал угрозы. Варгалы переговаривались, ругались, строили догадки — что и как сейчас делает тагир с Повелительницей. Их грязные шутки, хриплый смех, предвкушающие взгляды — всё это разъедало душу, как кислота.

Ардэн мысленно прикинул: в этот момент их армия должна была уже подойти к городу. Но будет ли это время у Анны? Кровь стыла в жилах при одной мысли о ней и об Асс Агуре — о том, что может твориться за этими стенами.

Вдруг из Дома донёсся женский крик — пронзительный, полный боли. Сердце Ардэна на мгновение замерло, словно остановилось, а затем забилось с невероятной скоростью, колотясь о рёбра, как пойманная птица. Варгалы довольно захохотали, перебрасываясь грязными шутками, смакуя чужую муку.

Они не заметили, как Чоксо едва заметно потянулся к голенищу сапога. В очередной взрыв хохота вакхалиец молниеносно выхватил небольшой нож и резким движением перерезал верёвку на шее генерала. В тот же миг он обернулся и ударил сдерживавшего его варгала — тот отлетел, ошеломлённый.