***
Верный Чоксо уже стоял у дверей своей госпожи — неподвижный, словно высеченная из камня статуя. Возле покоев Повелительницы всегда стояла стража, но вакхалиец всё равно дежурил рядом, позволяя себе отойти лишь на пару часов. Он уходил, когда она засыпала, и возвращался, едва первые лучи рассвета касались дворцовых стен. За столько лет это вошло в привычку — такую же естественную, как дыхание.
Но вот чего Чоксо не ожидал, так это появления в коридоре нового стража Повелительницы. Незнакомец возник словно из ниоткуда — высокий, с лёгкой развязной походкой, в которой сквозила нарочитая небрежность. Этот приезжий не внушал доверия. Слишком уж рьяно он пытался изобразить из себя беззаботного шалопая: широкая улыбка, нарочито расслабленная поза, чуть ли не насвистывание какой‑то мелодии. Но опытный взгляд Чоксо тут же подметил главное: под маской легкомыслия скрывалась стальная выправка. Осанка, положение плеч, едва заметное напряжение в мышцах — всё выдавало человека, привыкшего к бою. Тело его было тренированным, а значит — опасным.
— Я вот не понимаю, чего ты сюда так рано пришёл? — зевая на ходу, бурчал Тавер. Его голос звучал нарочито лениво, будто он только что встал с постели. — Повелительница же, как обычная девушка, должна ещё долго нежиться в тёплой постельке…
— Чоксо не звать пришлого, — просто ответил вакхалиец. Его голос был низким и ровным, без малейших эмоций.
— Это я «пришлый»? — картинно вскинул брови Тавер, прижав руку к груди с театральным возмущением. — Ты ранил меня в самое сердце! К тому же, если рассмотреть подробнее, то я уж куда более местный, чем ты.
Вакхалиец на это ничего не ответил. Он вообще излучал абсолютную невозмутимость — ни мускул не дрогнул на его смуглом лице, ни единый жест не выдал его мыслей. Всем своим видом он показывал, что гость из Хорты его ни разу не волнует.
Тавер быстро понял, что из Чоксо не выйдет активного собеседника. Прислонившись спиной к стене, мужчина сложил руки на груди и замолчал. Но долго хранить молчание у него не получилось.
— Возле покоев и так достаточно стражи, — прищурившись, произнёс он, бросив косой взгляд на вакхалийца. — Зачем ты торчишь здесь? Не доверяешь им?
В этот момент двери покоев Повелительницы бесшумно открылись. Молодой министр Джареф появился на пороге — сдержанный, с прямой спиной и холодным взглядом. Он коротко, но уважительно поздоровался с Чоксо и лишь затем обернулся к Таверу.
— Кхм… Я — Тавер, — склонившись перед министром, представился мужчина с нарочитой почтительностью. — Новый телохранитель Повелительницы.
— Понятно, — протянул Джареф, скользнув по нему оценивающим взглядом. — Что ж, я пойду.
Министр ушёл, сопровождаемый понимающим взглядом Тавера.
— А Повелительница молодец, — на губах телохранителя появилась чуть развязная, почти непочтительная улыбка. — Знает, кого выбирать…
Чоксо злобно посмотрел на него. Такие шутки в сторону госпожи он просто так оставить не мог. В его глазах вспыхнул холодный огонь — предупреждение, не требующее слов.
К счастью для Тавера, в этот момент в коридоре показалась Ферухе в сопровождении двух служанок. С лёгким поклоном приветствовав мужчин, девушки вошли в покои Повелительницы. Тавер с улыбкой проводил их взглядом — и тут же напоролся на ледяной, немигающий взор Чоксо.
Вакхалиец снова замер у дверей, прямой и неподвижный, как древняя стража у гробниц. Его молчание было красноречивее любых слов: он здесь не для бесед — он здесь, чтобы охранять.
— Да что с тобой не так, друг? — улыбка сползла с лица Тавера, в голосе зазвучало искреннее недоумение. — Ты же понимаешь, что для хорошей работы нам необходимо будет найти общий язык?
— Пришлый не друг Чоксо, — буркнул вакхалиец, не поворачивая головы. Его взгляд оставался прикованным к дверям покоев — неподвижный, сосредоточенный, будто высеченный из цельного куска гранита.
Тавер на это лишь фыркнул, но от ответа удержался. Снова сложив руки на груди, он прислонился спиной к стене, лениво скользнув взглядом по коридору. Камень под спиной был холодным, а утренний свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, казался слишком ярким для его уставших глаз.
— И всё равно не понимаю, почему так рано? Повелительница ведь… — начал было он, но осекся на полуслове.
В этот момент двери покоев в который раз бесшумно открылись. На пороге появилась сама Повелительница — прямая, собранная, с лёгкой улыбкой на губах. Её появление заставило Тавера на мгновение замереть: он явно не ожидал увидеть Анну в столь ранний час.
— Доброе утро, Чоксо, — с тёплой улыбкой поздоровалась она со своим верным телохранителем и обернулась ко второму мужчине. — Тавер, если ты собираешься быть моим телохранителем, то обязан знать, что день я начинаю довольно рано. А вот ты выглядишь довольно устало. Неужели Харита не смогла помочь тебе отдохнуть?
Её слова прозвучали мягко, почти шутливо, но в них сквозила стальная нотка — Анна давала понять, что ей не секрет, как Тавер провел ночь. Вчерашний день был дан ему для обустройства на новом месте, для улаживания дел, связанных с переездом и вступлением в должность. Но выбор, который он сделал… это уже совсем другое дело.
Тавер почувствовал, как внутри всё сжалось. Осведомлённость Повелительницы стала для него неприятным осознанием — он не ожидал, что его ночные похождения так быстро станут известны.
— Кхм… Что вы, светлейшая, — нервно заулыбался мужчина, пытаясь скрыть замешательство. — Ночью я общался с народом, чтобы узнать, что же они о вас думают и не несут ли какой‑либо опасности.
— И что же «народ»? — приподняла бровь Анна, её взгляд стал чуть более острым.
— Народ любит вас и в некотором роде даже боготворит, — не стал кривить душой Тавер. Он говорил уверенно, но в глубине души понимал: эта игра может обернуться против него.
Анна рассмеялась — коротко, звонко, но без настоящей радости.
— Вот уж не знала, что этот народ так сильно любит меня. Ты уверен, что речь шла не о тебе?
— Все мы не без греха, — развёл руками мужчина, стараясь вернуть себе непринуждённый вид.
Анна улыбнулась, но привычным жестом остановила едва дёрнувшегося в сторону Тавера Чоксо. Несмотря на улыбку на её губах, глаза оставались холодными — как зимнее море перед бурей. Тавер перестал улыбаться и насторожился: он вдруг отчётливо осознал, что переступил невидимую черту.
— Осторожно, Тавер, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, словно удар хлыста. — Не стоит забывать, кто ты, а кто я.
Телохранитель молча поклонился — низко, почтительно, без тени прежней бравады. В коридоре повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь далёким эхом шагов слуг да лёгким шорохом занавесей, колыхаемых утренним сквозняком.
Чоксо, всё это время стоявший неподвижно, чуть заметно кивнул — едва уловимое одобрение в адрес своей госпожи. Он знал: Повелительница умеет быть мягкой, но никогда не забывает о власти. И те, кто забывают об этом, рискуют дорого заплатить.
***
Следующий день дал Таверу возможность наблюдать за работой Повелительницы — и с каждой минутой он удивлялся всё сильнее. Его король не раз и не два отзывался о ней с глубоким уважением. Да, женщина, сумевшая взять в руки бразды правления в стране, где веками правили лишь мужчины, а роль женщин сводилась к безмолвному существованию, словно тени у стен, — такая женщина не могла не вызывать восхищения.
Он знал её историю, но, как оказалось, слышать и видеть — совершенно разные вещи. Что греха таить, Тавер полагал, что слухи о силе и мудрости Анны изрядно приукрашены. Однако, понаблюдав за ней, он был вынужден признать: ошибался как раз он сам.
Долгий, насыщенный день выжал из Тавера все соки. А ведь он всего лишь сопровождал Повелительницу, следовал за ней тенью, охранял, наблюдал. Вся тяжесть решений, вся работа доставалась именно ей: выслушивать доклады, разбирать споры, принимать решения, взвешивать каждое слово, отдавать распоряжения. Но даже после многочасового совета министров Тавер чувствовал себя так, будто тает, как восковая свеча на сквозняке — усталый, опустошённый, едва держащийся на ногах.
