Тогда они разделились: Анна и Чоксо направились во дворец, а Ардэн поспешил исполнить одно из поручений.

И вот теперь, стоя посреди зала, глядя на этих людей — и, главное, на Садише, — Анна ощущала странное, почти сладостное предвкушение. Предвкушение крушения всех их надежд, всех их тщательно выстроенных планов.

Она сломает их замыслы. Растопчет всё, чего они желали. Изменит их жизни и мировоззрение. Без жалости. Без оглядки.

Советники перешёптывались, переглядывались, пытались осмыслить происходящее. В этот миг Чоксо тихо подошёл и вложил в её ладонь ещё один свиток.

Анна сжала его пальцами — крепко, до белизны в костяшках. Сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами перед прыжком в бездну.

— Уважаемые айширы, — её голос, ясный и звонкий, мгновенно приковывал к себе внимание всего зала, — в моих руках находится то, что даст ответ на все ваши вопросы. И думаю, что в сложившейся ситуации это будет наилучший выход.

Анна медленно, с почти ритуальной торжественностью, передала свиток первому советнику.

Айшир Анаташ замер, уставившись на пергамент в своих руках. Дорогое, выделанное по особому рецепту полотно, скреплённое личной печатью Повелителя — не поддельной, не сомнительной, а той самой, что хранилась в сокровенном ларце и извлекалась лишь для величайших указов.

— Это… — начал он, но голос дрогнул.

— Приказ Повелителя, — подтвердила Анна, и в её тоне не было ни вызова, ни торжества — лишь холодная, незыблемая уверенность.

Зал погрузился в тишину — густую, плотную, словно воздух перед грозой. Все взгляды, как лучи множества светильников, сошлись на первом советнике.

Под этим пристальным, почти осязаемым вниманием Анаташ осторожно сломал печать. Пергамент развернулся с тихим шелестом, будто вздох древнего духа. Советник начал читать — сперва быстро, затем всё медленнее, всё вдумчивее. Его брови поползли вверх, глаза расширились. В них отразилась целая буря: неверие, изумление, уважение, а затем — осознание.

— Ну, что там?! — не выдержал кто‑то из советников, и голос его дрогнул от нетерпения.

— Айшир Анаташ, зачитайте, пожалуйста, вслух, — произнесла Анна, и каждое слово её звучало как удар молота по наковальне.

Советник откашлялся, выпрямился и начал читать — громко, чётко, так, чтобы каждое слово врезалось в сознание каждого присутствующего:

— «Последняя воля Повелителя Аркахаллы, Одаша Баладжара. Я, Одаш Баладжар, сын Джихиньяра Баладжара, Повелитель Аркахаллы, провозглашаю своим единственным и законным наследником свою любимую супругу Анну Баладжар. Сим повелеваю: после моей смерти Анна Баладжар станет следующим Солнцем Аркахаллы».

Зал взорвался.

— Что?! Не может быть такого!

— Это невозможно!

— Ложь!

Возгласы негодования летели со всех сторон — резкие, яростные, полные неприкрытой ярости. Советники вскакивали с мест, размахивали руками, требовали доказательств, ставили под сомнение подлинность документа.

— Он не мог написать это в своём состоянии! — выкрикнул один из них.

— Здесь указана дата, — спокойно, но твёрдо произнёс Анаташ, и его голос, словно клинок, прорезал хаос. — Документ был написан год назад.

Это заявление ударило по залу, как удар грома.

Один из советников рванулся вперёд, выхватил пергамент из рук Анаташа и сам впился в строки, будто пытаясь найти в них изъян, подвох, обман. Но чем дольше он читал, тем бледнее становилось его лицо.

Никто не хотел признавать очевидное: трон оставили женщине.

Никогда прежде в истории Аркахаллы женщина не восходила на престол. Это было немыслимо. Невероятно. Против природы, против устоев, против самой сути их мира.

И среди этого хаоса, как ядовитый цветок, распустился смех Садише.

Она запрокинула голову и смеялась — громко, до слёз, до судорог в плечах. Зал мгновенно затих, все обернулись к ней, не понимая, что это — безумие или расчёт.

— Всё продумала, всё учла… — пробормотала она, наконец оборачиваясь к Анне. Её глаза горели не просто злобой — в них пылала ярость человека, у которого вырвали из рук победу.

Анна стояла неподвижно. Её взгляд был холоден, как зимний рассвет над горами. Она не улыбалась, не торжествовала — она просто знала. Знала, что выйдет победительницей. Другого исхода быть не могло. Она бросит все силы, пожертвует всем, но добьётся желаемого. Потому что это было не её желание — это была воля Одаша.

— Одного ты не учла, — продолжила Садише, и в голосе её зазвучала сталь, острая, как клинок. — Пока я жива, этого не бывать.

Её крик разорвал тишину, как молния:

— Стража! Схватить предательницу!

Двери зала с грохотом распахнулись, словно поддавшись невидимому тарану. В проём хлынул поток ослепительного света, а вслед за ним — стройные ряды Золотого отряда. Позолоченные кольчуги мерцали, будто чешуя мифических драконов, а шлемы отбрасывали резкие блики, превращая воинов в безмолвных стражей судьбы.

Во главе — Дэниз, его фигура словно высечена из чёрного камня: неподвижная, беспощадная, с рукой, покоившейся на рукояти меча. От него исходила такая аура угрозы, что даже самые дерзкие советники невольно попятились.

Воины окружили собравшихся с холодной расчётливостью — не спеша, но и не мешкая. Их пальцы лежали на изголовьях мечей, готовые в любой миг обнажить сталь. Каждый взгляд, каждый жест говорили: «Одно движение — и вы падёте».

Дэниз остановился точно между Анной и Садише — лицом к девушке, словно щит, но в то же время и меч, направленный против неё.

Молодой советник Коэф рванулся вперёд, пытаясь встать на защиту госпожи. Но не успел он сделать и двух шагов — один из воинов перехватил его с лёгкостью, будто ребёнка. Началась суматоха: кто‑то вскрикнул, кто‑то попытался отступить, но воины действовали быстро, чётко, без лишних слов. Через мгновение великие мужи замерли — бледные, дрожащие, похожие на испуганных зайцев, загнанных в ловушку.

Садише смотрела на Анну с торжеством, с превосходством победителя. Её глаза светились триумфом, а губы кривились в едва заметной усмешке. Она уже видела себя на вершине — той, кто сокрушил дерзкую выскочку, кто вернул порядок в мир, где женщины не смеют претендовать на власть.

Коэф‑младший снова рванулся вперёд, но тщетно. Его отец пытался удержать сына, шептал что‑то успокаивающее, но юноша не слушал. Он рвался к Анне, словно она была его последней надеждой, его единственным якорем в этом хаосе.

Садише бросила на него презрительный взгляд — холодный, как лезвие.

— Всех, кто попытается помочь ей, бросить в темницу! — её голос прозвучал как удар хлыста. В нём не было ни тени сомнения — она знала: приказ будет исполнен.

Те, кто ещё недавно поддерживал Анну, теперь опасливо отступали. Они переглядывались, опускали глаза, искали пути к отступлению. Их преданность оказалась хрупкой, как стекло: стоило появиться настоящей силе, они тут же переметнулись на сторону сильнейшего. И этим сильнейшим была Садише.

Она не скрывала своего торжества. Угроза, которая казалась столь опасной, была устранена. Те немногие, кто пытался встать на сторону Анны, теперь замерли, опустив глаза в пол, словно испуганные крысы, застигнутые в углу.

«Пройдёт немного времени, — думала Садише, — и все они будут ползать у моих ног, вымаливая прощения».

Больше всех её раздражал сын советника Коэфа. Этот мальчишка, этот щенок, так рьяно пытался защитить ту девчонку, игнорируя все попытки отца остановить его. Садише презрительно хмыкнула. «Повелся на красивое личико, — подумала она. — Вот она, вся мужская природа: глупая, слепая, ведомая низменными желаниями».

Она обернулась к Анне — с особым интересом, с жадным предвкушением. Ей хотелось увидеть лицо проигравшей. Лицо, искажённое страхом, отчаянием, мольбой о пощаде.

Но…

Садише нахмурилась.

Вместо страха, вместо отчаяния Анна смотрела ей прямо в глаза — и улыбалась.

Улыбка была спокойной, почти нежной, но в ней таилась такая непоколебимая уверенность, что Садише на миг растерялась.