Женщина мягко улыбнулась. На мгновение прижав девушку к груди, она отстранилась и посмотрела прямо в глаза — глубоко, пронзительно, словно пытаясь вложить в этот взгляд всю силу своей любви и веры.

— Ты должна выжить. Ради моего сына. Ради Одаша, — произнесла она тихо, но твёрдо.

И прежде чем Анна успела осознать, что происходит, Айдан с неожиданной силой толкнула её с обрыва.

Анна покатилась вниз, больно ударяясь о камни. Склон был не слишком крутым, и вскоре она остановилась. Сквозь пелену боли и головокружения она попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки. Тело ныло, одежда была порвана и испачкана, но главное — она была жива.

Над головой раздались мужские крики — преследователи приближались. Собрав остатки сил, Анна огляделась и увидела то самое бревно, к которому так стремилась. Не теряя ни мгновения, она подползла к нему и юркнула под спасительную тень.

Затаив дыхание, девушка замерла, вслушиваясь в звуки снаружи. Каждый удар сердца отдавался в ушах, словно барабанный бой, а в груди клокотала смесь страха, вины и бессильной ярости.

— Где она?! — раздался над головой Анны резкий, властный мужской голос, словно лезвие, рассекающее тишину.

— Вон! Убегает! — тут же откликнулся второй, и в его крике слышалась азартная погоня.

— Стреляйте!

Свист рассекающей воздух стрелы — и вслед за ним пронзительный, полный муки женский вскрик. Анна, зажав рот обеими руками, замерла. Внутри всё оборвалось, но она не смела издать ни звука.

Голоса преследователей постепенно удалялись, растворяясь в шуме листвы и отдалённых криков.

— Это не она! — донёсся до Анны разочарованный вопль убийц, от которого по спине пробежал ледяной озноб.

— Она не могла далеко уйти! Я видел, как они обе выскочили там…

Затем — ругательства, обрывки фраз, сдавленные всхлипы… и наконец — тишина. Тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень.

Анна невольно подалась вперёд, пытаясь уловить хоть малейший звук, понять, что происходит. Но вокруг — ни шороха.

И вдруг прямо перед ней осыпалась земля. Кто‑то подошёл к самому краю обрыва. Девушка резко отпрянула вглубь своего укрытия.

В следующий миг кто‑то спрыгнул вниз. Из её убежища были видны лишь чёрные сапоги и опущенный меч, с кончика которого медленно, тягуче стекала капля крови.

***

Зал совета был переполнен. Величественные кресла, резные столы, тяжёлые гобелены — всё это казалось немым свидетелем грядущих потрясений. Здесь собрались все члены совета Повелителя. Не хватало лишь самого Повелителя — но именно ради этого они и собрались.

Им предстояло решить, кто станет следующим Солнцем Аркахаллы.

Мнения советников раскололись, словно древний монолит под ударом молота. Одни склонялись к брату покойного Джихиньяра — его имя звучало уверенно, с налётом привычной власти. Другие отстаивали права ребёнка наложницы, видя в нём продолжение рода. Третьи же настаивали на представителях побочной ветви Баладжаров — их аргументы звучали холодно, расчётливо, как звон монет в кошеле.

Всё происходило именно так, как предвидел советник Анаташ.

Старик сохранял внешнее спокойствие. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни один жест не выдал внутреннего напряжения. Но внутри него росла тревога. Время шло, а Анна всё ещё не вернулась. Ещё больше беспокойства вызывали сторонники Садише — их невозмутимость казалась зловещей, будто затишье перед бурей.

— Весь совет великих в сборе. Пора начинать, — раздался чей‑то голос, прерывая хаотичный гул споров.

Айшир Анаташ бросил ещё один взгляд на дверь — в надежде увидеть входящую Анну. Но та оставалась безмолвной, словно запечатанной.

Поняв, что откладывать больше нельзя, старик кивнул секретарю. Тяжёлый звук гонга разнёсся по залу, объявляя совет официально открытым.

Но это мало что изменило. Советники продолжали кричать и спорить, словно торговцы на базаре, размахивая руками и сыпля аргументами, как монетами. Первый советник наблюдал за этим балаганом молча, с холодной неприязнью. В его глазах читалась твёрдая уверенность: этому месту нужны разительные перемены.

Двери зала распахнулись внезапно — с глухим, почти зловещим стуком, от которого у многих советников невольно сжались сердца. Анаташ вскинул взгляд, и в груди на миг вспыхнула робкая надежда… но тут же угасла, едва он разглядел фигуру на пороге.

— Здравствуйте, уважаемые члены совета, — произнесла Садише Баладжар, и её голос, насыщенный медвяной самодовольностью, разнёсся по залу, словно ядовитый дым.

На её лице цвела улыбка — не тёплая, не учтивая, а торжествующая, будто у игрока, только что выложившего на стол победный козырь.

Великие мужи замерли в изумлении. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в бронзовых канделябрах. Соратники Садише, стоявшие позади, обменивались довольными взглядами, бросая на противников взгляды, полные едва скрываемого превосходства.

Она шагнула вперёд.

Каждый удар её трости о мраморный пол отдавался гулким эхом, будто отсчитывая мгновения до неизбежного. Она шла медленно, с достоинством, которое казалось нарочитым, но от этого не менее внушительным. Остановившись в самом центре зала, она положила обе руки на резной набалдашник трости и обвела присутствующих взглядом — холодным, острым, победным.

— Госпожа Садише, рады приветствовать вас в этом месте, — первым нарушил молчание Анаташ, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Хотя события, предшествующие этому, не самые радостные…

Никто не забыл, что эту женщину сослали во Дворец Плача — под строгий запрет покидать его стены. Лишь ради похорон внука ей позволили выйти. Но кто мог предположить, что она воспользуется этим исключением столь дерзко?

Хотя… Анаташ знал. Глубоко внутри он понимал: Садише не упустит шанса.

— Да, — склонила она голову, и в этом жесте сквозила не скорбь, а холодная, расчётливая печаль. — Мой внук был ещё слишком молод… Но на всё воля Рохана. Жизнь продолжается, и от нас зависит, какой она будет.

Она выпрямилась, и в глазах её вспыхнул недобрый огонь.

— Господа советники, я, Садише Баладжар, прошу слова.

Советники переглянулись, вопросительно глядя на Анаташа. В отсутствие Повелителя он обладал самым высоким титулом среди них — и потому именно ему предстояло решить, дать ли ей право говорить.

Старик встретился с её взглядом. В нём не было мольбы, лишь стальная уверенность. И он понял: отказать — значит спровоцировать открытый конфликт. А сейчас, когда трон пустует, когда в городе ещё не утихла скорбь, это было бы роковой ошибкой.

Формально запрета на присутствие женщины на совете не существовало. Просто так сложилось — веками мужчины правили Аркахаллой, убеждая себя и других, что женщина не достойна власти, не равна им. Но жизнь не раз доказывала: это заблуждение. Не пол определяет ум, волю, силу.

И Анаташ знал это лучше других.

Ради своей внучки. Ради единственной родной крови.

— Уже двести лет трон Аркахаллы занимают лишь потомки рода Баладжар, — начала Садише, и голос её звучал как звон металла. — Сейчас из живых потомков мужской линии не осталось никого.

— А как же Эдданас Баладжар?! — резко перебил её кто‑то из советников, и в его тоне сквозила плохо скрытая паника.

Садише метнула в смельчака взгляд — ледяной, режущий, словно осколок обсидиана. Губы её сжались в тонкую линию, выдавая сдерживаемое раздражение.

— Эдданас Баладжар — одна из ошибок моего супруга, — отчеканила она, и слова её упали в зал, как тяжёлые камни.

Гул недовольства прокатился по рядам советников, но Садише даже не дрогнула. Она стояла прямо, с горделивой осанкой, будто высеченная из мрамора статуя, не знающая сомнений.

— Всю свою жизнь он провёл в храме, давно принял сан жреца. А наши законы гласят: слуга божий принадлежит богу — и претендовать на трон не может.

— Это так, — раздался новый голос, резкий и упрямый, — но тот же закон говорит, что на это можно закрыть глаза в случае крайней ситуации. А у нас именно такой случай!