Не ушла.

Не оставила его.

— Анна, — снова позвал он. Голос звучал чуть твёрже, но в нём всё ещё слышалась усталость. — Прости меня.

Эти слова ударили её, как пощёчина.

За что?

За то, что она не смогла уберечь его? За то, что не сумела предотвратить эту болезнь? За то, что сейчас он лежит здесь, на грани жизни и смерти?

Она сжала его руку.

Крепко.

Так, чтобы он почувствовал: она рядом. Она не уйдёт. Она не оставит его.

— Не за что просить прощения, — её голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Вы ни в чём не виноваты.

Он попытался улыбнуться.

Губы дрогнули, но улыбка вышла слабой, почти призрачной.

— Я должен был… быть сильнее, — прошептал он. — Должен был защитить тебя. Защитить наш дом.

Анна почувствовала, как что‑то внутри неё ломается.

Это он — умирающий, измученный болезнью — извиняется перед ней. Это он — тот, кто всегда был опорой, кто держал на своих плечах целое государство — чувствует вину за то, что не смог.

— Вы защитили всё, что могли, — сказала она, наклоняясь ближе. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от его. — Вы защитили меня. Вы защитили наш народ. Вы защитили нас.

Одаш закрыл глаза.

На миг.

Потом снова открыл.

В его взгляде — не страх, не отчаяние.

Только любовь.

Тихая.

Безграничная.

Губы Одаша тронула печальная улыбка — едва заметная, как отблеск угасающего света. Анна не понимала, в чём дело. За что он просит прощения? Ведь это она должна извиняться.

Если бы она знала, что последует за их расставанием…

Если бы могла предвидеть, как болезнь подкосит его, как он окажется на грани между жизнью и смертью…

Она бы не вела себя столь глупо. Не говорила тех слов. Не принимала тех решений.

Да что там — она бы просто не отпустила его.

—Я так и не смог исполнить твою мечту. Не смог вернуть тебе дом, принцесса.

Эти слова ударили её, как пощёчина.

Анна замерла.

Глаза широко распахнулись, будто она пыталась разглядеть в его взгляде ответ: откуда?

Откуда он знает?

Неужели это бред горячки? Или… нет?

Неужели он всё знал?

— Нина, — просто сказал он, словно это одно слово объясняло всё.

И в этот миг Анна поняла: он знал.

Знал, кто она на самом деле.

Знал, что она замышляла.

Но ни разу не подал знака.

Ни разу не попытался остановить её.

Не обвинил.

Не упрекнул.

Он просто… любил.

Любил так, как никто и никогда не любил её.

— Господин… — начала она, но голос дрогнул, и слова застряли в горле.

— Нет, не надо, — мягко остановил её Одаш. — Я слишком сильно люблю тебя для этого…

И вот тогда Анна сломалась.

Слезы хлынули новым потоком — горячие, горькие, неудержимые. Она опустилась на колени перед кроватью, уронила голову на постель и просто не могла остановиться. Всё, что она так долго держала внутри — вину, страх, любовь, отчаяние — вырвалось наружу.

Кем она была для него?

Не достойной.

Не заслуживающей даже дышать рядом с ним.

В один момент — лёгкий, почти невесомый — на её голову легла мужская рука.

Рука, которая когда‑то крепко сжимала меч.

Рука, которая правила государством.

Рука, которая любила.

— Не надо, душа моя, не плачь, — с трудом проговорил Одаш. Его голос звучал слабо, но в нём была та же непоколебимая нежность, что и всегда. — Не нужно ни о чём жалеть. Ты подарила мне счастье. Исполнила все мои мечты. Разве могу я злиться на тебя?

Он сделал паузу, будто собираясь с силами.

— Я жалею лишь о двух вещах. Первое — что так и не вернул тебе дом…

— Нет, нет! — Анна резко подняла голову, схватила его руку и прижала к своей щеке. Её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, отчаянной. — Это не я, а вы исполнили мою мечту. Вы стали мне семьёй. Единственным человеком, который любил меня просто за то, что я есть. А дом… — её голос сорвался, но она продолжила: — Мой дом там, где вы, любовь моя.

— Анна, — будто не услышав её слов, продолжил Одаш, — я знаю, что ты и так много сделала ради меня. И я не имею права просить у тебя ещё что‑то… но…

Он замолчал, пытаясь выровнять дыхание.

Каждый вдох давался ему с трудом.

Но он должен был сказать это.

— Обещай мне… — начал он.

— Что? — Анна подалась вперёд, боясь упустить каждое слово.

— …что ты не сдашься. Что ты будешь бороться. Даже если меня не станет. Прошу… позаботься об Аркахалле.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Анна подняла взгляд.

В её глазах — боль, страх, но и решимость.

Она знала: это не просьба.

Это — завещание.

Последнее желание человека, который любил её больше жизни.

И она ответит.

Обязательно ответит.

Потому что иначе — нельзя.

Этот разговор истощил его до дна.

Одаш медленно закрыл глаза. Его дыхание, и прежде тяжёлое, стало ещё прерывистее — теперь каждый вдох сопровождался глухим, надсадным хрипом, будто воздух с трудом пробивался сквозь сдавленные лёгкие. Но даже в этом угасающем теле жила непоколебимая воля: пальцы по‑прежнему сжимали её руку — слабо, но цепко, словно он боялся отпустить её хоть на миг.

Тишина.

Лишь его дыхание — неровное, рваное — наполняло комнату, как последний отзвук далёкого шторма.

— Не надо слёз, — спустя долгое, тягучее мгновение снова прозвучал его голос — тихий, но удивительно ясный. — Не надо грустить, любимая. Совсем скоро я воссоединюсь с нашим сыном. О большем и мечтать не смею…

Он сделал паузу, будто собирая остатки сил для самого важного.

— А сейчас… спой мне, моя фея…

Анна вздрогнула.

Эти слова — её слова, их тайный язык любви — пронзили сердце острой, сладкой болью.

Она вытерла слёзы — не смахнула, а именно вытерла, решительно, будто стирая последние следы слабости. Поднявшись с колен, она осторожно прилегла рядом с ним, положив голову на его плечо, а руку — на грудь.

Под ладонью едва‑едва билось сердце.

Слабое, неровное, но живое.

И это сердце — целиком, без остатка — принадлежало ей.

Анна поцеловала его в лоб — нежно, как будто боялась причинить боль даже этим прикосновением. Потом закрыла глаза и запела.

Её голос — тихий, дрожащий, но чистый — разлился по комнате, как лунный свет по водной глади. Это была их песня — та самая, которую она пела в саду в ту ночь, когда они впервые встретились.

Те, кто слышал её — лекарь за дверью, Ферухе в углу, стражники— опускали глаза. В их взглядах стояли слёзы, которые они не решались выпустить. Сердце сжималось от боли, от бессилия, от осознания: ничего нельзя изменить.

Но такова была воля Рохана.

Такова была судьба.

***

Поздно ночью…

Когда луна уже склонилась к горизонту, а тени в комнате стали особенно густыми и глубокими, Анна осторожно выскользнула из объятий мужа.

На мгновение она замерла.

Пристально, жадно, до последней черточки вглядывалась в его лицо.

В эти брови, чуть приподнятые в вечной задумчивости.

В линию губ, которая даже сейчас, в полусне, сохраняла лёгкую, почти незаметную улыбку.

В тени под глазами — следы бессонных ночей и тяжких раздумий.

Она хотела запомнить всё.

Запечатлеть в памяти, в сердце, в каждой клеточке души — лицо того, кто стал для неё всем.

Тихо, почти беззвучно, она прошептала:

— Прощай, любовь моя.

И вышла.

У дверей, как незыблемая скала, стоял Чоксо. Его глаза — холодные, настороженные — скользнули по её лицу, но он не произнёс ни слова.

У окна, в кресле, дремал Сайс. Услышав, что дверь спальни приоткрылась, он тут же вскочил, будто его разбудил не звук, а сама тревога, витавшая в воздухе.

— Повелитель спит, — тихо сказала Анна. — Пожалуйста, присмотрите за ним.

Сайс кивнул — коротко, твёрдо.

Чоксо молча шагнул вперёд, готовый следовать за ней.