Анна лишь покачала головой.

Как ему объяснить, что ей всё это не нужно?

Не в том смысле, в каком он думал.

Ей нужна власть — но не ради власти. Не ради роскоши, не ради поклонения.

Дверь кабинета распахнулась без стука, без предупреждения.

На пороге стояла Ферухе.

Её лицо — бледное, глаза — широко раскрытые, дыхание — прерывистое. Она выглядела так, будто пробежала через весь дворец, не замечая ни лестниц, ни стражников, ни любопытных взглядов.

— Что это значит, Феру? — Анна резко обернулась, и в её голосе прозвучало раздражение — не на девушку, а на саму ситуацию, на то, что её снова вырывают из размышлений.

Ферухе сделала шаг вперёд, едва не споткнувшись.

И выпалила:

— Повелитель пришёл в себя!

Анна вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад, ударившись о пол. Не обращая внимания на этот звук, она метнулась к двери — стремительно, как птица, вырвавшаяся из клетки.

За её спиной Анаташ лишь понимающе улыбнулся. Но в этой улыбке не было ни тепла, ни радости, лишь глухая печаль.

***

Когда Анна ворвалась в покои Повелителя, её взгляд мгновенно выхватил из полумрака три фигуры.

У постели Одаша суетился лекарь — его руки дрожали, когда он прикладывал к пылающему лбу влажное полотенце. Чуть в стороне, заламывая пальцы, стояла Айдан. Её плечи содрогались, а из груди вырывались тихие, надрывные всхлипы.

— Дитя моё! — воскликнула она, едва заметив невестку. В её голосе смешались отчаяние и надежда, как два встречных потока, грозящих разорвать плотину.

Лекарь обернулся.

Его глаза встретились с вопросительным взглядом Анны. Он медленно покачал головой, опустил веки — и этого жеста хватило, чтобы земля под ногами Анны задрожала.

Айдан разрыдалась в голос.

Слезы катились по её щекам, оставляя на коже влажные дорожки, а пальцы судорожно сжимали край платья, будто она пыталась удержаться на краю пропасти.

Анна подошла к постели.

Одаш лежал неподвижно. Его кожа — бледная, почти прозрачная, как молоко, налитое в фарфоровую чашу. На лбу и над верхней губой выступили капельки пота, дрожащие, как роса на утренней траве.

Жар.

Снова.

Веки его подрагивали, будто за ними разворачивался кошмар, от которого он не мог проснуться. Губы шевелились — бессвязно, едва слышно, словно пытались вытолкнуть из себя слова, застрявшие где‑то в глубине сознания.

— Он пришёл в себя, — тихо, почти шёпотом, отчитался лекарь. — Узнал меня, узнал махирад, понял, где находится. А потом… рассудок помутнился. Начал бредить. Всё время говорил о какой‑то фее.

Анна почувствовала, как по её щеке скользнула первая слеза.

Она знала.

Знала наверняка.

Он не бредил.

Он звал её.

Именно так — «фея» — Одаш называл её в ту ночь, когда они впервые встретились. Тогда, в саду, под звёздным небом, он слушал её пение, а потом прошептал: «Ты — моя фея». Это прозвище стало их тайной, их личным языком любви, который никто другой не понимал.

Айдан плакала всё громче.

Её рыдания эхом отражались от стен, наполняя комнату болью, которую невозможно было заглушить.

К ней подошла Ферухе.

— Махирад Айдан, вам стоит отдохнуть, — не поворачивая головы, произнесла Анна. Её голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь — не жестокость, а необходимость. — Лекарь, позаботьтесь о госпоже. Ферухе, помоги.

Они вдвоём, мягко, но настойчиво, вывели плачущую женщину из комнаты.

И Анна осталась наедине с Одашем.

Она опустилась на край постели.

Взяла его руку — горячую, слабую, но всё ещё живую. Пальцы едва ощутимо дрогнули под её ладонью, и это прикосновение разорвало плотину внутри неё.

Слезы потекли свободнее.

Беззвучные.

Горькие.

Перед глазами вспыхнули воспоминания — яркие, болезненно чёткие.

Та ночь после пинайта.

Сад, залитый лунным светом.

Она пела — тихо, для себя, не ожидая, что кто‑то услышит. А он подошёл незаметно, встал за спиной и прошептал:

— Спой мне, моя фея.

Тогда он был таким…

Зажатым.

Неуверенным.

Но с сердцем, огромным, как океан.

Анна вспомнила, как сначала хотела использовать его.

Обвести вокруг пальца.

Убедить себя, что всё это — лишь игра, лишь средство для достижения цели.

Но незаметно для себя она упала в эту любовь, как падают в бездну — без шанса остановиться, без возможности вернуться.

Вспомнила, как он сиял, когда она сообщила о беременности. Как его глаза наполнились светом, которого она никогда раньше не видела.

А потом — как он страдал.

Когда их сын умер.

Для него это не было игрой.

Ни свадьба с Танги Нын, которую он отвергал с яростью, граничащей с безумием.

Ни её согласие с советниками, приведшее в его покои наложницу, — он не простил этого до конца.

Потому что любил только её.

До последнего вздоха.

До последнего биения сердца.

«Я поняла это слишком поздно», — подумала Анна, сжимая его руку так, будто могла удержать его душу в этом мире.

Анна застыла.

В какой‑то миг ей показалось, что это лишь игра воображения, обман уставшего разума, жаждущего чуда. Но нет — пальцы Одаша едва ощутимо, почти невесомо, сжали её ладонь.

Она распахнула глаза.

И встретилась с его взглядом.

Туманным, но узнающим.

В этих глазах — ещё слабых, затуманенных болезнью — горел огонёк. Крохотный, дрожащий, как свеча на ветру, но живой.

— Анна… — его голос звучал так тихо, что она скорее ощутила его, чем услышала. — Ты пришла…

Сердце Анны сжалось.

Слезы, которые она так старательно сдерживала, хлынули потоком — горячие, безмолвные. Она улыбнулась. Сквозь боль. Сквозь страх. Сквозь отчаяние, которое сжимало горло.

— Конечно, — прошептала она. — Конечно, мой господин. Разве могла я не прийти?

Её пальцы осторожно коснулись его щеки.

Кожа — горячая, липкая от пота. Под пальцами ощущалась впадина — он сильно исхудал. Жар терзал его тело, высасывая последние силы.

— Я… боялся, что… больше не увижу тебя… — каждое слово давалось ему с огромным трудом. Он будто выталкивал их из себя, преодолевая невидимую преграду.

Анна видела, как тяжело ему говорить.

Его дыхание — тяжёлое, прерывистое — сопровождалось хрипом и свистом, от которых у неё внутри всё сжималось. Внезапно Одаш закашлял.

Резко, судорожно.

Анна мгновенно метнулась к тумбе, схватила стакан с водой и вернулась к постели. Осторожно приподняв его голову, поднесла воду к его губам.

Он сделал пару глотков.

И снова закашлял.

На этот раз — сильнее.

Когда приступ стих, Анна с ужасом увидела алые капли на его губах.

Кровь.

Лёгкие уже начали разрушаться.

Дело было действительно плохо.

Сжав губы, чтобы не выдать охватившего её ужаса, она осторожно уложила его обратно.

Кашель прекратился.

Дрожащими пальцами Анна достала платок и бережно вытерла кровь с его губ.

Одаш устало прикрыл глаза.

Она не отстранилась.

Её рука продолжала лежать в его ладони, а другая — медленно, нежно — гладила его по голове. Пальцы зарывались в длинные волосы, которые успели отрасти за время его болезни.

Анна вдруг поразилась этому.

Как быстро они выросли…

Когда Одаш уезжал, его волосы были короткими. Он всегда говорил, что длинные ему не нравятся — что они мешают, раздражают, сковывают движения. Поэтому он тщательно следил за их длиной, регулярно подстригая.

А теперь…

Теперь они лежали на подушке, как тёмная волна, потерявшая свой прежний блеск.

Одаш снова открыл глаза.

Первое мгновение он просто смотрел в потолок — будто пытался вспомнить, где находится, кто он, что происходит. Взгляд его блуждал, не фокусируясь ни на чём.

Потом — медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы — он повернул голову.

И снова нашёл её.

Анну.

Ей показалось, что он выдохнул с облегчением.