Анаташ покачал головой.

— Я знаю, что то, что я сейчас скажу, вам сильно не понравится, — начал он, тщательно подбирая слова. — Но я должен заметить: я прожил на этом свете долго. Большую часть своей жизни я посвятил этому государству. Я давно разучился обращать внимание на эмоции. Привык обдумывать свои шаги и думать наперёд.

Анна откинулась на спинку кресла.

— Интересное начало, — не удержалась она от колкого замечания.

— Издержки старости, — развёл руками Анаташ, и в его глазах мелькнула тень улыбки.

Но Анна знала: за этой улыбкой — серьёзность.

— Говорите прямо, советник. Я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки.

Анаташ вздохнул.

— Мы должны быть готовы к любому развитию событий, — произнёс он. — Даже к самому худшему.

Анна закрыла глаза.

На миг.

Потом открыла.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — её голос был тихим, но твёрдым. — Но пока Одаш жив, я не позволю им даже думать о другом правителе.

Анаташ кивнул.

— Понимаю. Но…

— Никаких «но», — оборвала она. — Пока он жив — трон принадлежит ему. А я буду защищать его. И его наследие.

Старик помолчал.

Но, к сожалению, Анна понимала, что сейчас не время упрямству. Как бы не рвала эта мысль её душу, как бы не разрывалось сердце, сейчас она должна принять решение, от которого будет зависеть будущее целой страны.

Анна указала на стул напротив:

— Присаживайтесь, советник.

Он кивнул — коротко, с достоинством — и опустился на сиденье. Не из вежливости, не из привычки подчиняться, а потому что понимал: этот разговор потребует времени. И сил.

Далёкий шум дворца за стенами, едва уловимый шелест занавесей от сквозняка, да тиканье старинных часов — размеренное, безжалостное, будто отсчитывающее последние мгновения.

— Так что же вы хотели сказать? — Анна скрестила пальцы на столе. Голос ровный, но в нём — напряжение, как натянутая струна.

Анаташ выдержал паузу. Он не спешил. Знал: такие слова нельзя бросать на ветер.

— Я понимаю ваше негодование. И искренне уважаю вашу преданность мужу. Но… — он сделал акцент на этом «но», — несмотря на все наши желания, мы оба понимаем: время идёт против нас. Повелитель долго не протянет.

Анна закрыла лицо руками.

Плечи опустились.

На миг она перестала быть женой Повелителя, правительницей, опорой государства. Она стала просто женщиной — уставшей, измученной, раздавленной тяжестью неизбежного.

Но лишь на миг.

Потом она выпрямилась.

— И кого вы желаете видеть на этом месте? — голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь.

— Вас.

Анна вскинула голову.

Бровь дрогнула, поднялась — недоверчиво, почти насмешливо.

— Извините? — произнесла она, медленно, будто проверяя слова на вкус. — Я, видимо, ослышалась. По древним традициям Аркахаллы трон может занимать только человек из рода Баладжар. То, что вы предлагаете… это государственный переворот.

В ответ Анаташ лишь пожал плечами.

Спокойно.

Без вызова.

Как человек, который давно перерос страх перед ярлыками.

— Если этого не сделаете вы, — сказал он, — сделает кто‑то другой. Начнётся настоящая грызня. Из наследников рода Баладжар по мужской линии остался лишь младший брат покойного Джихиньяра Баладжара — Эданнас Баладжар.

Анна замерла.

Имя прозвучало, как забытый звон колокола — отдалённо, но отчётливо.

— В момент восхождения Джихиньяра на трон Эданнасу было всего полгода, — продолжал Анаташ. — Ради спасения своего ребёнка наложница Шорикас согласилась на условие Садише и в тот же день покинула столицу. Она осела в самом дальнем храме на границе Аркахаллы, приняла сан жрицы. Там мальчик рос, погружённый в атмосферу молитв и обрядов. В итоге он решил посвятить всю свою жизнь служению богу. Повзрослев, сам стал жрецом храма.

Анна слушала.

Внимательно.

С напряжением, которое росло с каждым словом.

Этих подробностей она не знала.

Никто никогда не упоминал о существовании Эданнаса Баладжара.

Ей говорили, что из братьев у Джихиньяра не осталось никого — ведь о всех них «позаботилась» сама Садише.

Теперь же перед ней раскрывалась картина, которую долгие годы скрывали за молчанием, за шёпотом, за тщательно выстроенными легендами.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что единственный законный наследник… отрекся от престола?

— Он никогда и не претендовал на него, — ответил Анаташ. — Его жизнь — это служение. Он не политик. Не воин. Не правитель. Он — жрец. И даже если бы он захотел вернуться, его не примут. Народ не поймёт. Советники не поддержат. Это будет ещё хуже, чем вакуум власти.

Анна замолчала.

Взгляд её скользнул к окну — туда, где за стеклом, в сумеречном свете, виднелись очертания дворца, города, страны, которой она должна была управлять.

— Значит, вы предлагаете мне… занять трон? — наконец спросила она.

— Я предлагаю вам не допустить хаоса, — поправил её Анаташ. — Вы — единственная, кто может удержать государство. Вы знаете его изнутри. Вы видели, как Одаш правил. Вы учились у него. Вы понимаете, что нужно народу.

— А традиции? — её голос дрогнул, но не от страха — от внутреннего сопротивления. — А закон?

— Традиции — это не камень, Анна, — тихо сказал он. — Это глина. Её можно лепить. Особенно когда речь идёт о выживании.

Тишина снова накрыла кабинет.

Только часы — неумолимые, равнодушные — продолжали отсчитывать секунды.

— Я думаю, что в данной ситуации совет не обратит внимание на такую мелочь, как сан жреца, — произнесла наконец Анна, и в её голосе сквозила не уверенность, а скорее упрямое желание найти хоть какую‑то опору в зыбкой реальности.

Анаташ медленно покачал головой. Его пальцы, всё ещё поглаживающие седую бороду, замерли. В глазах — не упрёк, но тихая, почти отеческая печаль.

— Совет — да, — согласился он. — Но не Садише. Ей уже наверняка доложили о состоянии Повелителя. И я не удивлюсь, если старая интриганка уже начала действовать.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Я бы на вашем месте присмотрел за старшей наложницей. Садише наверняка объявит наследником её ребёнка.

Анна невольно сжала пальцы в кулаки.

— Ведь ребёнок ещё не родился, — сказала она, и в её тоне прозвучала неуверенность, почти мольба. — Да и никто не знает — мальчик это или девочка.

Анаташ тихо рассмеялся.

Смех вышел сухим, без тени веселья.

— Госпожа, вы же не глупая. Сами понимаете: для укрепления власти нужен символ. И этот ребёнок станет этим самым символом. Я уверен, что в конечном итоге Садише посадит на трон своего внука — от старшей дочери. Она всегда благоволила ему. Весьма старинный и уважаемый род, который, кажется, является одной из побочных ветвей Баладжаров.

Анна резко выдохнула.

— Мне кажется, или у Садише на всё есть свои планы? — проворчала она, и в её словах прозвучала не просто досада, а горькое осознание того, как тонко плетётся паутина интриг вокруг неё.

— Не стоит скромничать, госпожа, — мягко возразил Анаташ. — Вы очень даже похожи с ней в этом. Особенно в умении всё просчитывать и достигать установленных целей.

Анна не ответила.

Но оба знали: он прав.

В ней тоже жила та же стальная хватка, тот же холодный расчёт, что и в Садише. Только её цели были иными.

— И в связи со всем этим, — вернулся к прежней теме советник, — стоит сделать вывод: вы просто этого не желаете. Но поверьте старику — именно с вами народ Аркахаллы снова получит былое величие.

Анна провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость, которая оседала на коже, как пепел.

— Я повторюсь — это переворот, — настаивала она. — Я не могу просто взять и объявить себя правительницей. Это против законов, против традиций.

— Глина, госпожа — Анаташ наклонился вперёд, и в его взгляде вспыхнул огонь убеждённости. — Вы — законная жена Повелителя Одаша Баладжара. А значит, тоже член семьи. Половина совета уже на вашей стороне — и без возражений последуют за вами. А о простом люде и говорить нечего. Их любовь к вам уже давно вошла в историю.