Она изучала его — неторопливо, цепко, отмечая каждую деталь: лёгкую асимметрию лица, едва заметный шрам у виска, сдержанную силу в плечах. В его глазах — ни подобострастия, ни вызова. Только холодный расчёт и любопытство.

А он — изучал её.

Взгляд Джэбрала скользил по её чертам, словно вычерчивал карту. Он не торопился заговорить, не пытался заполнить паузу пустыми словами. В этом молчании таилась проверка — кто первым дрогнет? Кто покажет слабость?

Наконец он кивнул — будто соглашаясь с собственными выводами. Губы его растянулись в широкой, почти тёплой улыбке.

— Добро пожаловать в моё скромное логово, — произнёс он, разводя руки в стороны с нарочитой театральностью. — Меня зовут Джэбрал Аграшен. Я слышал, вы искали со мной встречи, госпожа Анна? Чем может помочь вам такой скромный слуга, как я?

В его тоне — лёгкая ирония, но без издёвки. Игра, в которой оба понимают правила.

Анна усмехнулась.

Мы поладим, — мелькнуло в её сознании. — Он умён. Он осторожен. Он знает цену словам.

Два часа спустя они вышли из зала — уже не чужими, а союзниками. Теперь её связи простирались дальше, чем прежде. Теперь у неё был ключ к теням столицы.

Согласно их тайному договору, скреплённому не пергаментом и печатью, а холодом стальных взглядов и весом невысказанных обещаний, на Анне лежала тяжкая обязанность. Ей предстояло стать невидимой рукой, направляющей захват «тёмной» стороны столицы — той её части, где законы лишь призрак, а власть принадлежит тем, кто умеет держать нож у чужого горла.

Она должна была выстроить всё так, чтобы в этом лабиринте уловок и крови остался лишь один владыка — Джэбрал. Чтобы его группировка, словно чёрная плесень, пропитала каждый угол, вытеснив прочих хищников. Все «особые» дела — те, что не терпят свидетелей и оставляют на руках незримые пятна — Анна обязана была доверять исключительно ему. Никому больше. Ни единому человеку.

Взамен Джэбрал клялся в верности, холодной и нерушимой, как клинок в его руке. Он становился её тайным палачом — тем, кто без слов поймёт приказ и исполнит его в тени. Её карающим мечом — молнией, бьющей без предупреждения.

Он обещал быть её глазами в тёмных переулках, где шепчутся предатели. Её ушами — в залах, где плетутся заговоры. Но при этом — никогда не переступит черту «закона». Не потому, что боится, а потому, что его принципы — это скала, на которой держится его суть. Он не поднимет руку на ту, что даровала ему власть. Не предаст ту, кто впустила его в свой замысел.

Так они стояли друг против друга — женщина, чья красота скрывала сталь воли, и мужчина, чья жестокость была лишь оболочкой для непоколебимой чести. Их союз был хрупким, как лезвие, и острым, как правда, которую никто осмелится произнести вслух.

Первыми долговременным заданием для нового помощника стал сбор сведений о делах в Иррилии. Вторым – разузнать о яде, которым её хотят отравить.

***

Вечер окутал город багрянцем заката.

Выйдя из «логова» Джэбрала, Анна остановилась на узкой улочке. Ветер, прохладный и терпкий, коснулся её лица, словно пытаясь развеять мысли. Она подняла взгляд к небу — к полосам алого и золотого, к первым звёздам, пробивающимся сквозь сумрак.

И в этой тишине, в этом мгновении между днём и ночью, она подумала:

«Тан… Жив ли ты? Всё ли у тебя хорошо? Помнишь ли ты ещё свою подругу‑принцессу?»

Воспоминание о нём — далёкое, но не забытое — царапнуло сердце.

Сколько лет прошло? Пять? Или больше?

Они расстались детьми, а теперь она стояла здесь — жена Повелителя, играющая в игры власти, плетущая сети союзов. А он… где он сейчас? Что с ним стало?

Анна закрыла глаза.

Когда‑нибудь, — пообещала она себе. — Когда всё это закончится, я найду тебя.

Но сначала — нужно выжить.

***

Новые знакомства — как скрытые ходы в лабиринте: незаметные, но ведущие к неожиданным тропам.

Теперь Анна знала.

Знала, когда и чем её попытаются «травить». Знала, чьи руки поднесут чашу, чьи глаза будут следить за тем, как она поднесёт её к губам.

А Садише…

Садише и её брат даже не подозревали, что сами копают себе яму. Что яд, приготовленный для другой, в конце концов найдёт путь к их собственным сердцам.

*** глава?

Во дворец прибыла госпожа Анирыл — средняя дочь Садише Баладжар, родная тётка Одаша.

Вместе с младшей дочерью она явилась под предлогом навестить мать и «почтить новую махирад».

Айдан встретила их с холодной учтивостью.

В душе — ни тепла, ни родственной нежности. Двадцать с лишним лет пренебрежения, молчания, игнорирования её и сына — разве можно стереть это улыбкой и парой любезных фраз? Но правила требовали гостеприимства, и она следовала им с безупречной точностью.

Чайный стол в саду.

Аромат жасмина, шелест листьев, приглушённые голоса. На первый взгляд — мирная сцена. Но под поверхностью — напряжение, как натянутая струна.

Здесь собрались почти все ключевые фигуры гарема: жена Повелителя; его мать; бабушка; тётка; юная кузина; и, конечно, беременная наложница.

Амалия…

С каждым днём её нрав становился всё невыносимее. Она превратилась в существо, жадное до внимания, капризное, требующее беспрекословного подчинения.

Семма Соен, измученная, сбивалась с ног, пытаясь угодить ей. За все годы службы в гареме она не встречала столь сложной госпожи. Даже Бильшияр со всеми её причудами не шла ни в какое сравнение.

«Как можно быть такой?» — думала Семма, подавая очередной поднос с фруктами. — «Словно в ней нет ни капли благодарности, ни тени смирения».

Садише и Анирыл вели беседу — размеренно, с полуулыбками, с намёками, понятными лишь им.

Амалия изводила слуг.

Айдан тихо переговаривалась с Ниной.

А Анна…

Анна была погружена в дела.

Перед ней лежал документ от торговой гильдии — предложение, которое они пытались протолкнуть уже не первый месяц. Её пальцы скользили по строкам, глаза отмечали ключевые пункты. Она взвешивала, просчитывала, искала слабые места.

Ферухе принесла любимые персики госпожи. Тихо, почти незаметно, нарезала их, стоя чуть в стороне.

И лишь одна пара глаз наблюдала за Анной — пристально, но так, чтобы никто не заметил.

Маленькая госпожа — внучка Садише.

Она много слышала об Анне Баладжар. О жене Повелителя. О её дяде. Втайне от матери и бабушки она восхищалась ею — тихо, молча, пряча восторг за маской сдержанности. Знала: старшие не одобрят. Знала: в их глазах Анна — враг. Но сердце не слушалось разума.

— Что это, по‑твоему, такое?!

Визгливый крик Амалии разорвал полуденный покой, как нож — шёлковую ткань. Девочка вздрогнула.

Все обернулись.

На лице Амалии — гримаса отвращения.

— Я просила яблоки! А ты что принесла?!

Тишина.

Только шелест листьев да далёкий гул города.

Анна медленно подняла взгляд от бумаг.

Амалия полулежала на софе — роскошной, мягкой, специально установленной здесь ради её удобства. Поза — томная, почти царственная. Но в глазах — лишь каприз и раздражение.

Перед ней замерла служанка — юная, хрупкая, с тарелкой яблок в дрожащих руках. В её больших глазах уже блестели слёзы — не пролитые, но готовые хлынуть потоком. Она не понимала, что сделала не так.

— Г‑госпожа, но ведь это яблоки? — прошептала она едва слышно, словно боясь, что даже голос её может стать новой ошибкой.

Амалия резко выпрямилась.

Взгляд — острый, как лезвие — вонзился в девушку.

— Подойди, — приказала она, и в этом голосе не было ни капли мягкости.

Служанка шагнула вперёд — робко, неуверенно. Но едва приблизилась, Амалия схватила её за руку — резко, грубо — и потянула вниз.

Тарелка с яблоками с глухим стуком упала на пол. Плоды рассыпались, покатились, будто пытаясь сбежать от надвигающейся бури.

— Я просила принести зелёные яблоки! — выкрикнула Амалия, сжимая пальцы всё сильнее. — Зелёные! А это какие?!