Пусть больно. Пусть тяжело.

Но она справится.

Анна знала об их страданиях не понаслышке. Она чувствовала их боль так, словно та была её собственной — пусть её собственная жизнь и не была столь невыносимой, как у них. Но клеймо рабыни оставило в её душе неизгладимый след, пропитало каждую мысль горьким осознанием: ты — не человек, ты — вещь.

Годы напролёт она тайком пробиралась к окраинам города, туда, где в жалких лачугах ютились те, кому судьба отказала в праве называться свободным. Несла им скудные припасы, лекарств, добытые ценой немыслимых ухищрений. Руками, не привыкшими к грубой работе, чинила ветхие крыши, заделывала щели в стенах, стараясь хоть как‑то оградить их от холода и ветра.

Но каждый раз, покидая эти убогие жилища, она ощущала, как в груди разрастается тяжёлое чувство вины. Всё это — лишь капля в море. Жалкие подачки, не способные изменить суть происходящего.

«Этого мало», — шептали её мысли, острые и беспощадные.

Люди не должны выживать — они должны жить. Не как безгласная рабочая сила, не как скот для увеселения господ, а как люди — со своими мечтами, надеждами, правом выбирать собственный путь. Им нужна свобода — та самая, что позволяет самому вершить свою судьбу, а не влачить существование по воле чужого каприза.

И в этой мысли, словно искра в кромешной тьме, загоралось что‑то новое — не просто понимание, но решимость. Решимость, которая уже не позволит отступить.

***

Садише по‑прежнему обитала во дворце.

Как тень. Как призрак. Как шип, впивающийся в плоть.

Выставить её силой? Можно. Но тогда — шквал проклятий, шёпотов, обвинений:

«Какой же он внук, если так поступил с бабушкой? Ведь она столько для него сделала!»

Пока что Садише не вмешивалась в дела гарема. После того, как Нина взяла её под пристальное наблюдение, старая женщина притихла. Стала «ниже травы, тише воды».

Так все думали.

До одного дня.

На очередном заседании совета вопрос о наследнике взорвался, как пороховая бочка.

Анна сразу поняла: это — дело рук Садише.

Советники заговорили — вежливо, но с холодной настойчивостью:

— Со смерти первенца Повелителя прошло немало времени. А его супруга так и не забеременела вновь. Возможно, после отравления она уже не сможет зачать.

Голоса сливались в единый гул, наполненный скрытым осуждением.

— Согласно древним законам, — продолжил один из них, — Повелитель должен исполнить правило «Эшидх». Старшая женщина рода Баладжар подберёт ему достойную спутницу.

В зале повисла тишина.

Одаш сжал кулаки. Анна почувствовала, как кровь отхлынула от её лица.

Это был удар.

Точный. Расчётливый.

И направленный прямо в сердце их власти.

Правило «Эшидх» висело в воздухе, словно невидимый меч, готовый обрушиться на их судьбы.

Если жена Повелителя не может родить наследника — он обязан взять наложницу. Не по любви. Не по желанию. А по закону. Во имя продолжения правящего рода.

Одаш взорвался.

Вскочил со своего места, и голос его, обычно сдержанный, прогремел, как удар грома:

— Никто здесь не вправе командовать мной! Никто не смеет обсуждать состояние моей жены!

Его глаза пылали. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он был готов разорвать любого, кто осмелится настаивать.

Но Анна…

Она лишь легонько коснулась его руки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — и буря в его душе начала стихать.

Он хотел возразить. Хотел вновь вскочить, выкрикнуть что‑то резкое. Но под её взглядом — спокойным, твёрдым, как горный хрусталь — умолк. Медленно опустился на место.

Тогда вперёд вышла Анна.

И в тот же миг зал словно сжался.

Советники, ещё минуту назад так смело обсуждавшие её тело, её бесплодие, её судьбу, вдруг притихли. Опустили глаза. Съежились, будто пытаясь стать незаметными.

Никто не осмелился ей перечить.

— От лица моего супруга и Повелителя благодарю всех за то, что вы, не щадя себя, заботитесь о государстве, — произнесла она, и голос её звучал ровно, без тени дрожи. — Я понимаю, что смерть моего ребёнка — не повод оставлять столь важный вопрос, как рождение наследника, без решения. Поэтому наш великий господин последует закону. Он возьмёт к себе наложницу.

— Жена! — Одаш снова рванулся вверх, но тут же замер, скованный её взглядом.

На его лице — смесь ярости и недоумения. Он не мог поверить, что Анна так просто… сдалась. Что она произнесла эти слова так спокойно, так решительно.

— Девушку, — продолжила Анна, игнорируя его оклик, — как того и требует закон, выберет глава гарема, махирад. Коей является мать нашего господина — Айдан Баладжар. Садише Баладжар, если вы не забыли, лишена этого титула и не имеет права решать подобные вопросы.

Тишина.

Тяжёлая, как свинцовое небо перед бурей.

***

Они поссорились.

В покоях, вдали от чужих глаз, Одаш наконец дал волю гневу.

— Ты не вправе решать такие вопросы! — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я — Повелитель этой страны. Моё слово — закон.

Анна стояла перед ним — прямая, неподвижная, как статуя. В её глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная, выверенная решимость.

— Я защищаю вас, — сказала она тихо. — Если бы вы отказались — они нашли бы другой способ сломать вас. Объявили бы вас слабым. Неспособным продолжить род. И тогда…

Она не договорила. Но он понял.

Тогда они бы нашли повод сместить его.

Или… убить.

— Ты выставила меня слабым, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше боли, чем гнева.

— Я сделала вас неуязвимым, — ответила она. — Теперь вы следуете закону. Вы — не бунтарь. Вы — мудрый правитель, который заботится о будущем страны.

Он смотрел на неё — долго, пристально.

Пытался найти в её лице хоть тень сомнения. Хоть каплю слабости.

Но там было только… спокойствие.

Как у человека, который знает, что играет в игру, где ставка — всё.

И он — её главный козырь.

***

Вечер опустился на дворец, как тёмный шёлковый покров, приглушая звуки и размывая очертания.

В покоях Повелителя царил полумрак — лишь дрожащий свет масляных ламп отбрасывал на стены причудливые тени. Воздух был пропитан терпким запахом вина и горечью несбывшихся надежд.

Одаш сидел в кресле, сжимая в руке бутылку. Глаза его были мутными, движения — резкими, неуверенными. Он уже давно переступил черту, где разум ещё способен удерживать тело в узде.

Дверь тихо отворилась.

Она вошла — тихо, почти невесомо, как призрак, призванный чужой волей.

— Приветствую вас, Повелитель, — прошептала девушка, склоняясь в почтительном поклоне. Её голос дрогнул, словно лист на ветру. — Меня зовут…

— Иди, — оборвал её Одаш, махнув рукой с небрежностью, от которой веяло холодом.

Девушка замерла.

Подняла глаза — робко, с немым вопросом. В них — ни вызова, ни дерзости, лишь растерянность и страх, спрятанный за тонкой завесой покорности.

Одаш глотнул вина прямо из горлышка и поднялся. Тело его качнулось, едва не потеряв равновесие. Девушка инстинктивно шагнула вперёд, протянув руки, чтобы поддержать.

Но он резко оттолкнул её.

Она споткнулась, упала — не на пол, а на кровать, мягкую, как ловушка.

Одаш рассмеялся.

Смех его звучал хрипло, зло, как скрежет металла по камню.

— А ты молодец, сразу же взялась за дело, — процедил он, и в этих словах не было ни капли тепла.

Амалия, так звали девушку, сжала кулаки, пытаясь сдержать слёзы.

Это не то, чего я ждала…

Когда махирад Айдан выбрала её — именно её! — в наложницы самому Повелителю, Амалия ощутила прилив гордости. Наконец‑то! — думала она. — Я стану частью чего‑то великого.

Ведь всем известно: Повелитель любит лишь свою жену. Ни одна другая женщина не удостаивалась чести войти в его покои.

Но госпожа Анна так и не смогла забеременеть после первых трагических родов. И тогда… тогда они нашли замену.