***

В то время как в зале совета кипели страсти, в гареме по приказу махирад Садише всех собрали в главном зале.

Анна стояла в тени колонн, чувствуя, как головокружение снова накатывает волной. Уже несколько дней её мутило, и она невольно задавалась вопросом: не отравили ли её?

Вокруг перешёптывались, гадая, по какому поводу их созвали. Девушки вытягивали шеи, пытаясь разглядеть балкон, где должна была появиться мать Повелителя. Воздух в зале был густым от духоты и напряжения. Анна сглотнула — к горлу подкатывала тошнота.

Наконец на балконе возникла Садише. За её спиной — Рунна и Нина. В зале мгновенно наступила тишина. Все склонились в почтительном поклоне.

Махирад положила руки на перила, медленно обвела взглядом зал — будто проверяла, все ли явились по её зову.

— Я собрала вас, чтобы огласить радостную весть, — произнесла она, выдерживая паузу, чтобы каждый проникся моментом. — Наследник Повелителя, мензин Одаш Баладжар, через десять дней заключит брак.

Её взгляд скользнул по залу — и безошибочно нашёл Анну. Несмотря на то, что девушка старалась укрыться за спинами других, Садише увидела её. На губах махирад расцвела улыбка — холодная, торжествующая.

— Женой наследника станет госпожа Танги Нын, дочь наместника провинции Градеж.

И тут на балкон вышла сама виновница торжества.

Анна впервые видела её.

Танги Нын оказалась полной противоположностью ей самой: высокая, с длинными чёрными волосами, с чёткими, будто высеченными из мрамора чертами лица. Каждый её жест, осанка, взгляд — всё кричало о благородстве крови. Она осматривала зал с холодным достоинством, словно уже видела себя хозяйкой этих стен.

Садише продолжала говорить о предстоящем торжестве, но Танги Нын не слушала. Её взгляд скользил по покоям гарема — и в нём читалось не восхищение, а расчёт. Она уже видит себя здесь. Она уже чувствует власть.

Анна хмыкнула. Эта девушка не так проста, как хочет казаться.

***

Махирад распорядилась подготовить зал для церемоний — для торжественного представления невесты жениху.

Повелитель восседал во главе стола. По правую руку от него — Садише, по левую — Бильшияр. Для такого события следовало бы пригласить и мать Одаша, но Джихиньяр не дал разрешения вывести её из дальнего храма.

Рядом с Бильшияр сидела Тамиша — её глаза были заплаканы, а взгляд блуждал где‑то вдали. Чуть поодаль, неспешно попивая вино, расположился Магнеш, который неожиданно вернулся в столицу. Он игнорировал свою избранную, бросая задумчивые взгляды на Анну. Ей казалось, что он — единственный, кроме Садише, кто искренне наслаждался происходящим.

Вся семья Повелителя была в сборе.

Анне вовсе не обязательно было присутствовать на этом торжественном представлении. Но Нина передала ей прямой, не допускающий возражений приказ махирад Садише: избранная, как часть семьи, обязана быть здесь.

«Часть семьи…» — мысленно усмехнулась Анна. Нет, это не ради чести рода. Садише жаждала иного — увидеть её поражение, ощутить сладость триумфа, глядя, как рушатся надежды той, кого она давно считала соперницей.

Сама же Анна давно перестала придавать значение замыслам махирад. Её куда больше тревожило собственное состояние: к вечеру головокружение и тошнота вернулись с новой силой. Она уже подумывала отправиться к лекарям — или хотя бы поговорить с Сайсом. Подозрения об отравлении крепли с каждым часом.

Напротив семьи Повелителя стояла Танги Нын — в изысканно вышитом платье, с традиционной вуалью на голове. Махирад Садише не уставала расхваливать девушку перед Джихиньяром и Бильшияр. Каждое её слово звучало как гимн: Танги — идеальная супруга для Одаша, воплощение добродетели, ума и благородства.

Повелитель и его наложница задавали вопросы — и девушка отвечала мелодичным, почти певучим голосом. Анна не могла не признать: Танги держалась безупречно. Но в душе не верила ни единому её жесту, ни единому слову. Она уже имела честь познакомиться с истинной сутью этой «невесты».

Несколько дней назад Танги Нын поджидала Анну у дверей её покоев.

— Да хранит вас свет, — вежливо произнесла она, склонив голову.

Анна, не желая демонстрировать слабость, пригласила её в гостиную. Танги неспешно оглядела помещение — внимательно, цепко, будто оценивала не убранство, а саму хозяйку. Затем, с милой улыбкой, произнесла то, ради чего пришла:

— Я знаю, что мой наречённый испытывает к тебе нежные чувства. Знаю, что он полностью подвластен твоим словам. Но… Я не потерплю этого. Мой муж должен быть верен мне и только мне, а не какой‑то там рабыне с рынка.

— Странно это слышать от той, кто в скором времени станет частью гарема, — с холодной иронией ответила Анна, едва приподняв бровь.

Танги проигнорировала её слова, продолжая, будто не слыша:

— Поскольку в своё время ты оказала моему супругу помощь, я в благодарность дам совет: уйди сама. Иначе тебя уберу я. Все, кто стоял на моём пути, нынче остались лишь в истории.

Она медленно окинула Анну взглядом — от кончиков пальцев до корней волос — и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла.

Ферухе, ставшая свидетельницей этой сцены, лишь хватала ртом воздух, не находя слов от возмущения.

И вот теперь, глядя на эту кроткую, улыбчивую девушку, Анна с мрачным удовлетворением думала: Садише даже не представляет, какую змею пригрела у груди.

В этот момент слуга громко объявил о прибытии мензина Одаша.

Он вошёл в зал без тени улыбки. Спина прямая, губы плотно сжаты, взгляд — холодный, как лезвие. Склонившись перед Повелителем и махирад, он замер напротив Танги Нын.

— Мензин, позвольте представить вашу наречённую — девицу из рода Нын, госпожу Танги, — радостно пропела Садише, словно вручала драгоценный дар.

С поистине королевской грацией Танги склонилась перед Одашем. Даже сквозь вуаль Анна чувствовала: на её губах играла улыбка — уверенная, торжествующая.

— Для меня великая честь стать вашей наречённой, мензин. Моё сердце, душа и тело навеки будут принадлежать вам, — произнесла она ритуальные слова и опустилась перед ним на колени.

По традиции он должен был снять с её головы покров — знак принятия клятвы.

Но Одаш, будто не замечая ни правил, ни напряжённого молчания, ни вскинувшейся со своего места махирад, ни гневного взгляда Повелителя, молча прошёл мимо Танги.

Анна замерла, широко раскрыв глаза, когда он приблизился к ней.

Не говоря ни слова, он взял её за руку.

И вместе с ней направился к выходу из зала.

— Мой господин? — тихо, почти шёпотом позвала Анна.

— Мензин! — раздался возглас Садише.

— Одаш! — голос Повелителя прогремел, как удар молота.

— Да как ты… — начала Бильшияр, но её слова потонули в нарастающем шуме зала.

Одаш шёл, не слушая никого. Ни окриков, ни шёпота, ни грозного взгляда Повелителя — ничто не могло остановить его. Он твёрдо вышагивал прочь из зала, уводя за собой Анну, и в каждом его движении читалась непоколебимая решимость.

Так он показал всем: среди множества лиц, титулов и ожиданий он выбрал её. Свою избранную. Плевал он на слова отца, на волю бабушки, на вековые устои — от своего решения не отступится.

А позади, на холодном мраморном полу, осталась Танги Нын.

На коленях.

Одна.

С вуалью на голове — не как знак грядущего брака, а как печать отвержения.

***

— Господин мой, так ведь нельзя… — тихо, почти беззвучно пыталась вразумить его Анна.

Но Одаш не слышал. Его шаги были твёрдыми, челюсть сжата, взгляд устремлён вперёд. Он шёл сквозь шепоты, сквозь осуждающие взгляды, сквозь невидимые стены условностей — и ни один мускул на его лице не дрогнул.

Анна не понимала этого упрямства. Можно было иначе. Тише. Осторожнее. Но он выбрал путь, где не было полутонов — только чёрное и белое, только «да» и «нет».

К её удивлению, Одаш привёл её в сад.

Он остановился. Отпустил её руку. Повернулся к ней спиной.