— Что с тобой?! — вскричала Ферухе, бросаясь к ней.

— Ничего страшного, — выдохнула Анна, когда пелена перед глазами понемногу рассеялась. — Это из‑за жары. Спасибо, Чоксо.

Вакхалиец не спешил отпускать её. Его хмурый взгляд скользил по бледному лицу госпожи, словно пытаясь прочесть скрытые симптомы недуга. Она и так слишком хрупка, — пронеслось у него в голове. Ест мало, спит урывками, а всё время проводит в бегах — на встречах, переговорах, изо всех сил стараясь помочь своему господину.

Убедившись, что Анна снова твёрдо стоит на ногах, Чоксо отступил, но остался рядом — на расстоянии вытянутой руки, готовый в любой миг подхватить её снова.

Вопреки первоначальному замыслу направиться в главный зал гарема, Анна повернула к своим покоям. Её состояние всё ещё оставляло желать лучшего: пропущенный завтрак и палящее солнце оказались для её организма злым сочетанием.

— Я схожу к лекарям за лекарством, — сказала Ферухе. — И заодно загляну к Сайсу. Благодаря Нине он проводит там пару дней в неделю, обучается лекарскому делу.

Едва Анна переступила порог своих покоев, двери снова распахнулись — и на пороге возник мензин Одаш.

— Сердце моё! — выдохнул он, в одно мгновение преодолев расстояние между ними и заключив девушку в крепкие объятия.

Анна замерла — а затем рассмеялась от неожиданной радости. Вдыхая родной запах его кожи, смешанный с ароматами солнца и моря, она вдруг ощутила, как слабость отступает, а на душе становится светло и тепло. Он только что вернулся — и сразу пришёл ко мне, — подумала она с нежностью.

— Любовь моя, моя Анна, — шептал Одаш, осыпая её лицо лёгкими, как пёрышки, поцелуями.

— Господин, вы вернулись, — с искренней улыбкой произнесла Анна, глядя ему в глаза. В них отражалось всё, что она не могла сказать словами.

— Я считал дни и ночи до нашей встречи, — признался он. — Ни на минуту из моей головы не выходил твой образ. А ты? Ты скучала по мне?

— Конечно, господин мой, — ответила Анна и сама потянулась к его губам.

***

Чуть позже они лежали в постели, и Одаш нежно перебирал её волосы, пропуская сквозь пальцы шёлковые пряди.

— Я чуть с ума не сошёл, — тихо признался он. — Мне тебя не хватало.

Анна прижалась к его плечу, вслушиваясь в мерный стук его сердца. В этот миг мир сузился до тепла его рук, до запаха его кожи, до тихого шёпота ночи. Но где‑то на краю сознания тлел тревожный огонёк.

— Господин мой, но ведь однажды вам придётся меня отпустить, — прошептала она едва слышно.

Она почувствовала, как мгновенно напряглось тело мужчины — словно каменная глыба под тонкой тканью одежды. Он приподнялся на локтях, нависая над ней грозной, несокрушимой скалой. Брови его сошлись в одну жёсткую линию, а взгляд, лихорадочный и беспокойный, метался по её лицу, будто искал там ответ на невысказанный вопрос.

— Что ты такое говоришь? — голос его прозвучал глухо, почти угрожающе.

Анна не отвела глаз. Спокойно, с тихой печалью во взгляде, она повторила:

— Рано или поздно вы женитесь. Не думаю, что ваша жена так просто примет ваши чувства ко мне.

На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. А затем Одаш вдруг расслабился. На его лице расцвела тёплая, почти детская улыбка. Он нежно поцеловал её в кончик носа и опустился обратно, прижав её к себе ещё крепче — так, словно боялся, что она растворится в воздухе.

— Любовь моя, — прошептал он, уткнувшись в её волосы, — я женюсь только на тебе.

Анна ничего не ответила. Слова были излишни. Всё, что ей нужно было услышать, уже прозвучало — тихо, но твёрдо, как клятва, высеченная в камне.

***

Повелитель Джихиньяр в очередной раз пробежал глазами по строкам договора. Бумага в его руках казалась невесомой, но значение её было огромно. Он медленно поднял взгляд на наследника, и в глубине его зрачков мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

За два года с момента возвращения Одаша в столицу трясущийся, неуверенный юноша превратился в мужчину — собранного, целеустремлённого, проницательного. Теперь перед ним стоял не робкий отпрыск, а будущий правитель: сильный, расчётливый, умеющий держать себя в руках.

«Возможно, оставить его наследником — не худшее решение», — пронеслось в мыслях Джихиньяра. Но вслух он этого не скажет. Особенно Бильшияр.

Их любимый сын отдалился. Уже почти год он живёт вдали от столицы, изредка напоминая о себе короткими, сухими письмами. Бильшияр терзалась горечью и разочарованием, а утешением ей служила лишь Тамиша, неизменно находившаяся рядом.

— Что ж, — произнёс Повелитель, откладывая документ. Голос его звучал ровно, без тени эмоций. — Этот договор — лучшее доказательство того, что ты справился с задачей, сын мой.

Одаш не дрогнул. Ни единый мускул на его лице не выдал бури, бушующей внутри. Сын мой. Впервые отец назвал его так — не «наследник», не «мензин», а просто «сын».

— Благодарю за оказанную честь, Повелитель, — склонил голову Одаш, сохраняя безупречную выправку.

Джихиньяр передал договор секретарю и снова устремил взгляд на старшего сына. Высокий, статный, с гордой осанкой — он был куда больше похож на отца, чем младший отпрыск.

— Ни для кого не секрет, что моему сыну Одашу исполнилось двадцать три года, — провозгласил Повелитель, обводя взглядом советников. В зале повисла напряжённая тишина. — Мензин достиг возраста, когда подобает связать себя узами брака. Моя мать, махирад Садише, выбрала девушку. Я дал своё согласие.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании присутствующих, а затем произнёс чётко и веско:

— Одаш, ты женишься на дочери наместника Нын — Танги Нын.

Повелитель Джихиньяр молча наблюдал за советом — за игрой лиц, за едва уловимыми жестами, за тем, как напряжённо переглядываются сановники. Мнения разделились, словно река, встретившая на пути скалистый порог.

Сторонники Садише сдержанно кивали, их взгляды светились одобрением. Те, кто держался ближе к Бильшияр, хмурились, сжимая кулаки под складками одеяний. Но больше всего удивляло иное: среди советников нашлась и третья категория — те, кто уже делал ставки. Тихо, незаметно, но уверенно они оценивали шансы будущего Повелителя и его избранной, словно игроки, просчитывающие ходы в сложной партии.

— Нет, — раздался вдруг твёрдый, как клинок, голос Одаша.

Ещё два года назад он ни за что не осмелился бы перечить отцу — Повелителю, чей взгляд мог заставить дрожать даже самых отважных. Но теперь в его осанке, в повороте головы, в спокойном взгляде читалась непоколебимая уверенность.

— Повтори, — прогремел Джихиньяр, и в его голосе зазвучала грозовая мощь.

— Я не женюсь на этой девушке, — чётко, без тени сомнения произнёс Одаш.

— Да как ты смеешь…

— Моей женой станет только моя избранная.

Повелитель впился в сына взглядом, где ярость мешалась с изумлением. Внутри него бушевал пожар — но где‑то в глубине, за стеной гнева, тлела искра гордости. Он осмелился. Он сказал это вслух.

— Смею заявить, что это невозможно, — раздался вкрадчивый голос. Одаш обернулся: перед ним стоял брат Садише, его лицо было бесстрастно, а тон — холодно‑рассудочен. — Избранная Анна — всего лишь рабыня, переданная в гарем в качестве дара. Рабыня не может стать женой члена правящей семьи — таков незыблемый закон этого места.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании присутствующих, а затем продолжил:

— Девица Танги Нын — благородных кровей. Её род издавна верен Повелителю и всегда служил во славу страны.

— Я своего решения не изменю, — холодно отрезал Одаш, глядя прямо в глаза советнику. Тот невольно дёрнулся — столь твёрдым и непреклонным был взгляд наследника.

Зал взорвался спорами. Голоса сливались в гул, кто‑то кричал, кто‑то шептал, кто‑то резко жестикулировал. Но Одаш стоял неподвижно, словно скала среди бушующего моря. Его молчание было громче любых слов: он не отступится.