И тут — неожиданная догадка.

— Ты хочешь сказать, что в этом замешана эта девица? — произнёс он, сам не веря собственным словам.

— Она не просто замешана, — подтвердил Анаташ. — Смею заметить, что избранная Анна и есть источник этих перемен.

— Быть такого не может! — голос Повелителя звучал резко, почти гневно. — Не могла какая‑то простая рабыня совершить подобное.

— Но это так, — спокойно ответил советник. — Она каким‑то чудесным образом сумела пробудить в вашем сыне силы, о существовании которых он сам не догадывался. Пробудить в нём кровь Баладжаров. Более того, почти все решения мензин Одаш принимает, посоветовавшись с ней.

В комнате повисла тишина. Джихиньяр медленно откинулся в кресле, взгляд его затуманился — он мысленно перебирал факты, сопоставлял, искал слабые места в словах советника. Но каждое из них, словно камень, ложилось в общую картину — картину, которую он не хотел видеть, но которая становилась всё отчётливее.

Последние слова советника потонули в яростном, громогласном крике Повелителя.

— Как такое возможно?! — голос Джихиньяра дрогнул от негодования. — Истинный наследник, мой наследник… слушается какую‑то девку?! Это неслыханно! Позор!

Воздух в кабинете словно сгустился, наполнившись электрическим напряжением. Пламя свечей дрогнуло, будто испугавшись вспышки гнева владыки.

— Не рубите с плеча, господин мой, — мгновенно отозвался айшир Анаташ, голос его звучал ровно, но в нём угадывалась твёрдая уверенность. — Девушка действительно умна. И полностью преданна своему господину. Она не принесёт вреда ни ему, ни нашему государству. Я лично слежу за этим.

Джихиньяр тяжело дышал, грудь его вздымалась, взгляд метался по лицу советника, словно искал малейший признак лжи. Но Анаташ стоял непоколебимо — седобородый, спокойный, с глазами, полными холодной мудрости.

Он служил совету уже десятки лет. Был одним из тех редких людей, чья преданность правящему роду и Аркахалле не вызывала сомнений. Не верить ему… не было никаких причин.

Если советник сказал, что всё под контролем…

Повелитель медленно выдохнул. Плечи его опустились. Он вернулся в кресло, словно тяжесть короны вдруг стала невыносимой.

— Хорошо, — произнёс он, и в этом слове звучало не столько согласие, сколько усталое принятие неизбежного. — Я верю тебе. Но сам хочу присмотреть за этой девицей.

***

Вечер опустился на Аркахаллу, окутав город лиловым сумраком. Анна и Чоксо покинули дворец тайно — через боковую калитку, мимо спящих стражников, в тень узких улочек, ведущих за городскую черту.

Там, вдали от пышных дворцов и благоухающих садов, тянулись ряды кривых, полуразвалившихся бараков. Это были жилища рабов.

Господа, не желая портить красоту своих домов и тратя минимум средств на невольников, строили эти хлипкие деревянные коробки за чертой города. Здесь не было ничего, даже намёка на человеческие условия. Полы прогнивали, стены шатались, крыши протекали. В некоторых бараках не было даже нар — люди спали прямо на сырой земле.

Изредка рабам выдавали старые, затёртые тряпки или горсти соломы. Места было катастрофически мало, а жильцов — в разы больше. В этих душных, тёмных каморках царили болезни: лихорадки, кашель, гниющие раны. Воздух был пропитан запахом пота, мочи и отчаяния.

Территория охранялась городскими стражами. Чоксо, не говоря ни слова, достал из‑за пояса увесистый кошелёк. Несколько монет — и ворота открылись.

Анна и Чоксо вошли.

Первое, что ударило в нос, — смрад. Затем — стоны, шёпот, кашель. В полумраке барака Анна разглядела фигуры: женщины, мужчины, дети. Все — в ошейниках. Эти железные обручи, холодные и безжалостные, напоминали ей ядовитых змей, обвивших шеи несчастных.

Она шагнула вперёд. Глаза постепенно привыкали к темноте.

В углу — женщина, прижавшая к груди ребёнка. Девочка лет четырёх, кожа — как пергамент, глаза — огромные, испуганные. Анна подошла, мягко взяла её на руки.

— Поешь, — сказала она матери, которая уже тянулась к ребёнку. — Я подержу.

Девочка глухо закашляла. Её худенькое тельце дрогнуло в руках Анны. Сердце девушки сжалось так, что стало трудно дышать.

Как можно так поступать с живыми людьми? Почему мир так несправедлив? Чем они провинились?

Особенно больно было смотреть на детей. Их маленькие тела едва прикрыты грязными тряпками. Они жались к матерям, как птенцы к крыльям, ища защиты там, где её не было.

Анна прижала девочку к груди, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в унисон с этим хрупким, измученным существом.

Чоксо молча стоял рядом. В его глазах, обычно холодных и настороженных, теперь читалась та же боль.

Они знали: это лишь один барак. А таких — сотни. Тысячи.

И пока они стояли здесь, в этой тьме, в их душах разгорался огонь — не гнева, а решимости.

Анна удобнее перехватила ребёнка, бережно прижимая его к груди. Дрожащими пальцами она достала флягу и, поддерживая головку девочки, напоила ее. Кожа малышки пылала — жар не отступал.

Запасы лекарств, которые они взяли с собой, были скудны. Анна понимала: любое неосторожное действие могло лишь навредить. В голове уже зрел план — в следующий раз непременно взять с собой Сайса. Его знания и чуткость могли оказаться бесценными.

С той самой ночи всё изменилось.

Теперь Анна — или её доверенные люди — каждую тёмную завесу сумерек пробирались на территорию рабских бараков. Они несли с собой не только скудные припасы, но и крупицу надежды — той самой, что так редко заглядывала в эти мрачные стены.

Возвращаясь во дворец, Анна мысленно повторяла клятву: она сделает всё возможное, чтобы облегчить участь этих несчастных. Мысли её были тяжёлыми, словно свинцовые облака перед грозой.

Чоксо, несмотря на свою привычную сдержанность, тоже проникся безысходной печалью, царившей в бараках. Он молча шагал рядом, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, теперь отражалась глубокая скорбь.

Ни Анна, ни Чоксо не заметили человека, следившего за ними из тени. Будь вакхалиец чуть более бдительным, он, возможно, уловил бы едва заметное движение, лёгкий шорох за спиной. Но незнакомец не таил угрозы — он лишь следил, чтобы на обратном пути с девушкой ничего не случилось.

***

Спустя несколько дней Анна возвращалась в свои покои от махирад Садише. В душе её цвела робкая радость: благодаря совету Нины ей удалось добиться разрешения оставить Сайса при себе — якобы в качестве простого слуги.

Наложница умело позаботилась о том, чтобы истинная история появления мальчика во дворце осталась тайной. Для всех было объявлено, что Сайс прибыл по просьбе Нины — подобное случалось и прежде, так что ни у кого не возникло вопросов.

Стражи, сопровождавшие Одаша в той поездке, не обратили внимания на очередного раба. Лекарь и сам не мог точно сказать, как раненный мальчик оказался в покоях избранной.

Анна, набравшись смелости, поведала махирад слезливую историю о сироте, нуждающемся в заботе. Садише, не проявляя особого интереса, кивнула в знак согласия. Для неё имело значение лишь одно: Нина оставалась рядом с избранной, а значит, продолжала докладывать обо всём, что требовалось. Остальное её не волновало.

Окрылённая, Анна тут же отправила Ферухе к семме Соен с приказом приготовить для мальчика спальное место в комнате Чоксо. Небольшие помещения рядом с её покоями предназначались для слуг, но из‑за сурового нрава вакхалийца они долгое время пустовали. Теперь же там появится Сайс — и это не могло не радовать Анну. Мальчик будет под надёжной опекой.

К тому же состояние Сайса заметно улучшалось. Раны заживали на удивление быстро, и вскоре он начал настаивать на том, чтобы ему дали хоть какую‑то работу — сидеть без дела он не желал.

С помощью Нины Анне удалось устроить его помощником к тому самому лекарю, который когда‑то осматривал мальчика. Избранная тут же велела Ферухе передать Сайсу радостную весть, а сама, в сопровождении Чоксо, продолжила путь по дворцовым коридорам.