Он замолчал, но тишина, последовавшая за его словами, была громче любого возгласа. В ней читался вопрос, который никто осмеливался произнести вслух: Что же вы скажете в ответ, Повелитель?

В зале повисла тяжёлая тишина — та особая, что рождается, когда слова первого советника пронзают собравшихся, словно ледяной клинок. Никто не осмелился перечить айширу Анаташу. В его речах звучала не просто правота — в них отзывалась сама суть древних законов Аркахаллы, перед которыми склонялись даже властелины.

Джихиньяр Баладжар сдержанно кивнул, принимая слова старца. В глубине души он понимал: это лишь дань уважения многовековым устоям. Всем и так было ясно — Одаш не годится на роль наследника. И всё же… Повелитель невольно встряхнул головой, отгоняя назойливую мысль. Сегодня старший сын явил себя в новом свете, удивил даже отца. Но что с того? Всё давно решено. Точка.

— Ни для кого не секрет, — голос Джихиньяра наполнил зал, твёрдый и бесстрастный, — что мой старший сын слаб и не способен к управлению страной. Магнеш же — достойный молодой человек. В нём есть зачатки истинного предводителя. Он умён, и люди уже идут за ним. Сегодня вы все видели, на что способен мой сын.

Айшир Анаташ неспешно кивал, поглаживая серебристую бороду. Взгляд его казался рассеянным, будто мысли витали где‑то вдали от этих стен. Казалось, он и вовсе не слышит слов Повелителя. Но едва Джихиньяр замолчал, старец тут же взял слово — плавно, без суеты, но с той непреклонной уверенностью, что присуща лишь тем, кто ведает истинную цену слов.

— Вы, несомненно, правы, Повелитель. Магнеш — достойный молодой человек, и сегодня мы в очередной раз убедились в этом, — в зале тут же вспыхнул недовольный гомон сторонников Садише Баладжар, но Анаташ продолжил, не повышая голоса, и шум мгновенно стих: — Однако сегодня мы также увидели, на что способен и мензин Одаш. В тот миг, когда мы покинули Турнир, оба молодых господина были на одном уровне. Мензин Одаш ни в чём не уступал мензину Магнешу — к всеобщему удивлению. Так почему же мы должны принять сторону Магнеша Баладжара, когда все наши законы велят нам встать на сторону старшего из ваших сыновей?

Джихиньяр Баладжар онемел. Он не ожидал такого поворота — не ожидал, что сам Анаташ встанет на защиту Одаша. Даже верные приспешники Повелителя и Бильшияр замерли в недоумении, не находя слов.

— Не поймите меня неправильно, господин, — продолжил айшир, и в его голосе звучала мягкая, но несокрушимая твёрдость. — Я ничуть не умаляю способностей и умений господина Магнеша. Но не буду кривить душой: сегодня мензин Одаш выступил не хуже своего брата. Смею напомнить, что я всего лишь страж традиций Аркахаллы — и лишь напоминаю всем об этом.

Анаташ склонил седую голову, скрывая в густой бороде едва уловимую усмешку. Старый мудрец знал: каждое слово должно упасть в нужную почву, чтобы прорасти нужным образом. И реакция последовала незамедлительно.

— Но где же все эти достоинства старшего мензина прятались до сегодняшнего дня?! — резкий возглас разорвал напряжённую тишину. Один из советников — ярый сторонник Джихиньяра и Бильшияр — сощурил глаза, бросая вызов. — Почему он никогда прежде не показывал их? Почему не являлся на совет, членом которого является с восемнадцати лет?

— Жаль, что у вас, айшир Самстер, провалы в памяти, — отозвался брат Садише, и в его голосе звенела ледяная учтивость, от которой по залу пробежал едва уловимый холодок. — Ну что ж, напомню: до недавнего времени мензин Одаш пребывал в дальнем дворце — по прямому приказу нашего светлейшего Повелителя. Если вам так не терпелось узреть его возможности, отчего же вы не навестили его там? Быть может, тогда и узрели бы всё, чего столь жаждете.

Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, и продолжил — уже мягче, но с несокрушимой уверенностью:

— Я же вижу перед собой достойного молодого человека, преданного своему отцу и Повелителю. Он ни разу не посмел ослушаться приказа господина — несмотря ни на что. А вот мензин Магнеш… не раз выказывал своё неуважение.

И это была чистая правда — хоть прежде её и не замечали. Магнеш, любимец родителей, порой позволял себе лёгкое непослушание, шёл наперекор воле отца. Ничего серьёзного, разумеется: пустяковые выходки, на которые все привыкли смотреть сквозь пальцы, считая их невинной шалостью. Никто и подумать не мог, что однажды эти «пустяки» обернутся острым клинком в руках искусного спорщика.

Зал взорвался. Советники повскакивали с мест, перекрывая друг друга криками, размахивая руками, тыча пальцами в оппонентов. Каждый рвался доказать, что именно его избранник достоин трона — и доводы летели, как стрелы в битве: резкие, колючие, порой откровенно ядовитые.

Повелитель, нахмурив брови, наблюдал за этим хаосом. В глазах его читалась холодная ярость — и тень сомнения. Он знал: его решение не придётся по вкусу сторонникам матери. Но такого яростного отпора не ожидал.

Возможно, виной тому — сегодняшнее выступление Одаша. Или же дело в другом: именно по приказу Джихиньяра старший сын был отлучён от дворца, лишён должного обучения, оставлен в тени. И теперь советники, верные памяти покойного Повелителя и Садише Баладжар, не собирались спускать это с рук. Они не раз требовали вернуть Одаша, но Джихиньяр, подстрекаемый Бильшияр, стоял на своём.

Теперь он пожинал плоды своего упорства. Кто бы мог подумать, что эти «вредные старики» ухватятся за малейшую трещинку в его аргументах — и развернут её в широкую брешь?

Шум нарастал. Голоса становились всё резче, слова — всё острее. Джихиньяр чувствовал, как внутри него закипает гнев. Он уже не раз проклял тот день, когда решил оставить правило выбора наследника неизменным — таким, каким оно было при его отце, при деде.

Крики достигли апогея. Терпение Повелителя лопнуло.

Он резко поднялся, и зал мгновенно стих — будто кто-то задул пламя бурного костра.

— Хватит! — голос его, твёрдый и властный, разнёсся по залу, как удар молота. — Я — Повелитель. И я принял решение. Магнеш станет моим истинным наследником и займёт трон после моей смерти.

Недовольное сопение прокатилось по рядам, но тут же потонуло в победных улыбках сторонников новой власти. Они ликовали, предвкушая триумф, но торжество их было недолгим.

Слово вновь взял айшир Анаташ — тихо, почти вкрадчиво, но с той непоколебимой мудростью, что всегда заставляла прислушиваться.

— Простите, мой Повелитель, — он склонил седую голову, словно извиняясь, но в глазах его светилась непокорная искра. — Но вы не вправе принимать такое решение единолично. Вы сами когда‑то настояли на этом праве советников.

Джихиньяр метнул на старика яростный взгляд — но спорить не стал. Он знал: Анаташ прав. Полностью. Бесповоротно.

Повелитель медленно опустился на трон, чувствуя, как тяжесть короны вдруг стала невыносимой.

— Прошу всех успокоиться и последовать древним правилам, хранителями которых мы все с вами являемся, — возвысил голос айшир Анаташ, и в его тоне звучала непоколебимая твёрдость, способная укротить даже самый яростный шквал эмоций.

Он выдержал паузу, обводя взглядом зал, где каждый советник замер в напряжённом ожидании, и продолжил:

— С разрешения светлейшего Повелителя я выношу на голосование совета следующий вопрос: оставить титул истинного наследника первенцу Повелителя Джихиньяра Баладжара от законной жены Айдан Баладжар — мензину Одашу Баладжару?

Как и ожидалось, половина совета тут же вскинула руки. Анаташ кивнул главному секретарю — тот склонился над пергаментом, быстро фиксируя результаты. Когда дело было сделано, советник продолжил, и голос его, спокойный и размеренный, вновь наполнил зал:

— Присвоить титул истинного наследника младшему сыну Повелителя Джихиньяра Баладжара и его старшей наложницы Бильшияр — мензину Магнешу Баладжару?

И снова лишь половина советников подняла руки. Голоса разделились поровну. Джихиньяр нахмурил брови — единогласного решения не последовало. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь едва уловимым шелестом мантий.