— … а я говорю, надо было госпитализировать!

— Девочки, вообще-то свадьба, — напомнила Марья Ильинична, проходя мимо с тарелкой.

— А мы что делаем? Мы празднуем.

Марья Ильинична, кстати, весь вечер следила, чтобы у меня в тарелке что-нибудь было.

Виталик пришёл в галстуке, вместе с Алисой, которая теперь решила перекрасить волосы в розовый. Вовчик рассказывал за третьим столом, как однажды был свидетелем на свадьбе олимпийского чемпиона по плаванию, и ему даже почти верили. Вадик, который приехал на мою свадьбу из Москвы, снимал всё подряд на телефон и обещал смонтировать фильм.

Из Саратова приехал Колян, который перешёл уже на второй курс медицинского. Приехал с девушкой, одногруппницей, и был невероятно горд от этого факта.

Чердак пришёл с Савчук и дочкой. Да, у Елизаветы Михайловны всё-таки родилась дочка, и теперь Чердак уверяет всех, что именно так он и хотел. Называет её своей принцессой и готов скупить для неё весь магазин игрушек.

— Саня, братан, ты только глянь, — он развернул ко мне свёрток. — Глаза мои. Все говорят — мои.

— Твои, — согласился я.

— Вот, — кивнул он. — Я ж говорю. Моя дочурка!

Щербаков тоже пришёл, с твёрдым намерением написать потом громкую статью про главную свадьбу Аткарска. Хотя я бы её так не назвал, спорить бесполезно.

Отдельным гостем приехал и мэр. Старовойтов зачитал тост про то, как он с первого дня поддерживал молодого специалиста, и как город гордится тем, что я работаю здесь заместителем главврача. Ага-ага.

Поздравить пришла даже баба Дуня, нарядившись в красивый платок. Её по-прежнему побаиваются, но всё-таки стереотипы о ведьмах мне удалось разрушить.

Она подарила мне новый мешочек с травами в подарок.

— Пусто? — внимательно посмотрела баба Дуня мне в глаза.

— Пусто, — кивнул я.

Прана исчезла полностью. За этот год она так и не вернулась. Голос я тоже больше не слышал. Постепенно учился жить обычной жизнью, без своей магии.

— Вернётся ещё, — вдруг сказала баба Дуня.

— Не вернётся, баба Дуня. Там не потрачено. Там вырвано.

— Вырвано, — согласилась она неожиданно легко. — А корень остался.

— Нет там никакого корня. Я проверял. Двести раз проверял.

— Вот потому и нету, — она поправила платок. — Ты в поле весной был? Пашут, жгут, трактором ходят. Земля чёрная, голая, мёртвая совсем. А через месяц глянешь — трава.

— Это не одно и то же.

— Это всегда одно и то же, доктор Александр.

Она сунула мешочек мне в карман и похлопала по руке.

— Тебе надо просто жить. Вот сегодня как раз хороший день, чтобы начать. Женился же.

И отошла к другому столу.

Поздравить пришли Варя с Енотом, Катя, Никита и Геннадий. Устроили целое шоу.

Геннадий подготовился основательно. Он привёз с собой чемоданчик и разложил на скамейке инвентарь. Две свечи, пучок какой-то травы, колокольчик и, почему-то, деревянную ложку.

— Так, все встали в круг, — объявил он. — Молодые в центр. Александр Александрович, вы не иронизируйте, вы просто стойте.

— Я стою.

— Вы стоите иронично.

Ритуал «для привлечения счастья в семью» состоял из танца собственного сочинения, который Геннадий исполнял с абсолютно каменным лицом, обходя нас с Лилей по часовой стрелке и звеня колокольчиком на каждом четвёртом шаге. Никита подпевал. Катя снимала.

Потом была «защита от неудач»: Геннадий обошёл шатёр по периметру, помахивая пучком травы и приговаривая что-то, что даже баба Дуня не смогла разобрать.

— Это на каком языке? — спросила она с интересом.

— Это на древнем, — с достоинством ответил Геннадий.

— Ага, — сказала баба Дуня. — Ну ладно. Ты потом, милок, подойди ко мне. Может, в ученики возьму.

Завершилось всё ложкой. Геннадий торжественно вручил её Лиле и объявил, что теперь в этом доме никогда не переведётся еда. Лиля приняла ложку с абсолютно серьёзным лицом и поблагодарила.

Варя обняла нас обоих сразу. Енот молча пожал мне руку.

Патологоанатом Ткачёв тоже не остался в стороне, и в ответ начал петь песню собственного сочинения. То ещё зрелище. В песне было девять куплетов, и в шестом он зарифмовал «Лилия» и «терапия». Хотя я вообще не был уверен, что это возможно.

Вера пришла с Сеней. Кажется, они смогли наладить отношения. И я уважал её выбор.

А потом стало внезапно плохо жене Савинова, Марине.

Я увидел это боковым зрением, как она поднялась из-за стола, сделала два шага и схватилась за спинку стула. Побледнела, покрылась испариной, её повело в сторону.

Я оказался рядом раньше, чем додумал.

— Марина, садись.

— Мне душно… мне что-то…

Савинов уже был здесь, белый, как скатерть.

— Что с ней? Саш, что с ней⁈

— Отойди на шаг. Воды принеси, — я подхватил её под локоть и усадил, ноги приподнял на соседний стул. — Медленно дыши.

Пульс частый, слабого наполнения. Кожа влажная, холодная. Ничего страшного, духота, весь день на ногах, с утра ничего не ела. Обычный ортостатический обморок, каких я за две жизни насмотрелся тысячи.

И я, не задумываясь, потянулся к пране. Привычка, от которой так и не избавился.

Я это делал раз двести за год, и каждый раз натыкался на пустоту. А тут она откликнулась.

Слабо. Едва-едва. Но откликнулась, и я смог немного влить её в Марину. Та открыла глаза.

— Ой. Ой, простите. Мне уже нормально.

— Посиди пять минут, не вставай.

— Да мне правда…

— Пять минут, Марина.

Савинов притащил воду и сунул ей в руки. Кто-то принёс салфетки.

А я всё ещё не верил тому, что сейчас произошло. Год тишины. Год без праны. И вот она вернулась.

Но вернулась не полностью. А как в самый первый день. Когда я только очнулся в этом теле.

Всё придётся выстраивать заново. Годами. По капле, по упражнению, по каналу. Я улыбнулся.

Поймал глазами бабу Дуню, та мне подмигнула. Почему-то мне казалось, что у неё тоже есть своя тайна. Может быть, когда-нибудь она мне и расскажет её. Но не сегодня.

Марине полегчало, все вернулись к празднику. Ко мне подлетел Гриша.

— Слушай, я тут подумал. Это важно. Вот смотри. Мы сидим на территории поликлиники. Свадьба в поликлинике. Гости это половина больницы. И у нас человеку стало плохо, и его тут же откачали, потому что кругом одни врачи.

— И?

— И я к чему, — сказал Гриша. — Это же идеальная бизнес-модель. Свадьбы при больнице. С медицинским сопровождением. Гарантия — никто не умрёт. Саня, мы озолотимся.

Я посмотрел на него. На Стасю, которая закатила глаза. На Тоху, который танцевал с Анжеликой и делал это ужасно. На Чердака с дочкой на руках. На Кречетова, который нежно обнимал Карину Вячеславовну. На бабу Дуню, которой Геннадий что-то увлечённо объяснял про «древний язык». На Лилю, мою жену, которая смеялась, запрокинув голову.

— Ужасная идея, — сказал я.

— Гениальная.

— Ужасная, Гриш.

Он махнул рукой и полез за телефоном, записывать, пока не забыл.

А я подумал, что вот теперь у меня есть всё. Город, который меня принял. Работа, которую я люблю. Друг, с которым никогда не будет скучно. Женщина, которая понимает меня. И тонкий огонёк праны внутри.

Правда, проблем впереди явно ещё больше. Ну…

Бывает и хуже.

— И сколько она уже… такая? — спокойным голосом поинтересовался я у смурного селянина по имени Прохор.

Мы вместе стояли у забора и наблюдали, как одна из коров пытается поднять другую, используя для этого появившиеся на спине отростки. Их было четыре. Черные, с ярко зелеными пульсирующими прожилками, длинные и извивающиеся, словно уродливые лианы или корни.

Но живые. В прямом смысле этого слова.

Остальные жители небольшой деревеньки на северной окраине моего леса занимались своими делами, но то и дело недоверчиво косились на происходящее.