— Он в производственном отделе, — сказал молодой человек.

— Хорошо. Значит, пришлите копию.

— Это внутренний документ.

— Это документ, который мне нужен для медосмотра, — сказал я. — Я запрошу письменно.

Юрист завода хотел что-то сказать, но Михаил Борисович опередил его тихо и очень вежливо:

— Все дальнейшие предложения, пожалуйста, в письменном виде.

Тарасенков смотрел на меня ещё секунды три. Потом встал.

— Ладно, — сказал он. — Как хотите.

Мы уже выходили, когда он добавил:

— Как бы вы не пожалели, что решили всё так усложнить.

Я обернулся.

— Я пожалею, если подпишу то, чего не понимаю.

Мы вышли с завода, покинули его территорию.

— Что теперь? — спросил я у юриста.

— По идее, они будут искать другой способ утилизации отходов. А с вашей инспекцией им придётся сформулировать бумагу по-другому. Ваша подпись так и так нужна им для запуска. Но прошу, ничего не подписывайте без меня.

— Это я уже понял, — кивнул я. — А журнал?

— Журнала нет, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Иначе молодой человек не полез бы искать его в папке. Пишите запрос сегодня же, пока они не успели его завести.

Мы пожали друг другу руки и разъехались. Костя на служебной машине отвёз меня назад в поликлинику.

Ехали молча минуты три. Потом Костя осторожно заговорил.

— Сань, — начал он. — А вот ты там был внутри. Как оно вообще, завод?

— А что завод?

— Да я вот думаю, — он пожал плечами. — Они водителей набирают. Я узнавал. Пятьдесят пять на руки, плюс премия. У меня в больнице сколько выходит, сам знаешь, цифры смешные.

Знал. Цифру эту я видел в ведомости каждый месяц, и радости она не вызывала.

— Тебе там что предлагают? Служебную возить или на производство?

— Погрузчик, вроде. И бортовая машина. Сырьё, тара, туда-сюда по территории.

— То есть внутри цеха.

— Ну да, — сказал Костя. — А что?

Вот тут надо было быть аккуратным. Сказать ему прямо «там синтез неизвестно чего, вентиляция как в химическом производстве, ацетон цистернами» я не мог. Но и промолчать я не мог тоже.

— Костя, — сказал я. — Это хорошие деньги. Только их платят не просто так. Погрузчик в закрытом цехе — это восемь часов в воздухе, который непонятно с какими парами.

Костя помолчал.

— То есть вредность.

— То есть неизвестность, — поправил я. — Вредность — это когда написано в договоре про доплату и досрочную пенсию. А когда производство официально «ещё не запущено», вредности нет, а дышать уже есть чем — это другое. У тебя дочка школьница ещё, таскать всё это домой — не самая лучшая идея. Да и тем более непонятно всё с этим заводом. Ты бы не спешил принимать решение, подожди немного. Пусть оформятся, покажут аттестацию. А там видно будет.

— И то верно, — кивнул Костя. — Спасибо, Сань.

— И договор мне покажи, если дойдёт до этого. У меня теперь юрист есть, он проверит, чтобы тебя не обманули.

Костя усмехнулся и промолчал.

Мы доехали до поликлиники, я вернулся в свой кабинет.

Сел за стол, и тут комната перестала существовать. Я снова оказался в пустоте. Со мной снова решил поговорить тот самый голос.

«Ты держался хорошо, Александр Велесов. Я знал, что ты не сломаешься».

— Что происходит? Что с моей праной?

«Твой город стоит на пороге. Ты видишь только часть. Завод — это оболочка. Оболочка для чего-то другого. Внутри зреет то, что отравит не воду. Души».

— Что именно?

«Ты знаешь, просто не соединил всё воедино. В этот раз угроза серьёзнее, чем просто загрязнение города. В этот раз будут страдать люди».

— Я не допущу этого.

«Ответь мне на один вопрос. Готов ли ты пожертвовать ради города самым ценным? Готов ли ты снова на такую жертву?»

Пустота вокруг меня не имела ни стен, ни потолка, ни пола. Я стоял, хотя стоять было не на чём, и разговаривал с тем, чего не видел. За это время я к этому почти привык. Почти.

— О чём ты? — спросил я. — Что значит пожертвовать самым ценным? Говори прямо, без этих загадок.

«Ты знал, что вторая жизнь не бывает бесплатной, Александр Велесов. Я предупреждал тебя с самого начала. Цена пришла».

— Ты про мою прану?

«Твоя сила — это не то, что тебе дали. Это то, что ты принёс с собой. Ты пришёл сюда с ней, как приходят с сердцем и с памятью. А тело, в котором ты живёшь, чужое. И оно начинает её отторгать. Это уже началось. Ты сам это увидел».

— Увидел, — согласился я. — Латентность растёт и отклик всё слабее. Это я уже понял без тебя.

«Если ты хочешь защитить город до конца, тебе придётся отдать силу полностью. Без остатка».

Вот теперь стало окончательно понятно. Прана — это половина того, что я умею. Не диагностика, которую я умею сам, за это спасибо шести годам института и многим годам стажа в другой жизни. Прана — это то, что позволяет мне видеть, где болит, до того, как человек откроет рот. То, что может помочь починить гены у нерождённого ребёнка. Помочь людям на расстоянии.

Прана в этом мире развивалась по своему пути. Давно уже не было у меня рангов, как в прошлой жизни. Всё было иначе. И всё работало.

Без праны я останусь просто хорошим терапевтом в райцентре.

Хотя, если быть честным до конца, «просто хороший терапевт в райцентре» — это тоже не мало. Люди работают без праны всю жизнь и вытаскивают из ямы тех, кого можно вытащить руками, головой и вовремя сделанным анализом.

Но с праной я мог сделать куда больше.

— Без праны я не смогу лечить так, как нужно, — сказал я. — Я не успею остановить завод. Не успею разобраться, чем травят город. Ты сам сказал, что угроза серьёзнее загрязнения. И ты же предлагаешь мне отдать инструмент прямо перед работой. Это как предложить хирургу отдать руки, чтобы он лучше оперировал.

«Значит, ты уже выбрал?»

— Я готов защищать город, — сказал я. — Но не потому, что кому-то что-то должен и обязан платить по счёту, которого не подписывал. А потому что по-другому не могу. Прана мне нужна. Я буду её удерживать, пока могу. А если она всё-таки уйдёт, я всё равно останусь врачом.

Пустота молчала долго.

«Ты не сломлен, — сказал наконец Голос. — Это хорошо. Я не ошибся в тебе. Помни одно, Александр. Время твоей силы на исходе. Не трать её на пустое. И не думай, что цена отменяется, если ты её не признал».

Пустота дрогнула, и я снова оказался в своём кабинете.

Автоматически проверил прану. Она была, но отзывалась с едва заметной задержкой. Я вынул из кармана пакетик со сбором, посмотрел на него и убрал обратно. Утреннюю дозу я уже выпил. Дважды в день — значит, дважды в день. Дисциплина дозирования начинается с себя, иначе она у пациентов не начинается никогда.

— Ну и хорошо, — вслух сказал я. — Работаем.

Мне никто не ответил. Оно и понятно, в кабинете я был один.

Отправился в администрацию, решать вопросы там. И меня почти сразу позвал к себе Старовойтов. Доложили уже, значит, о моём возвращении с завода. Думаю, Тарасенков позвонил сразу же. Знать бы, какие у них отношения…

Старовойтов встал мне навстречу и даже вышел из-за стола.

— Александр Александрович, — начал он мягко. — Вот скажите мне честно, по-человечески. Зачем вы всё усложняете?

— В чём именно усложнение?

— Юрист, — он развёл руками. — Отказ подписывать документы. Запросы какие-то. Я думал, мы с вами договорились. Я думал, мы друг друга поняли.

— Мы договорились о том, что я обеспечу медицинское сопровождение персонала завода. Я его обеспечиваю. Договор на периодические медосмотры подписан мной вчера, лично, в кабинете Тарасенкова. Он у них на руках. Всё остальное, акт инспекции и договор на утилизацию, требует проверки.

— Формальности же!

— Игорь Валентинович, — сказал я. — Акт инспекции — это документ, в котором написано, что я осмотрел производство и претензий не имею. Моя подпись под ним означает, что если через год у сорока трёх человек будет обструктивный бронхит, отвечать буду я. Это не формальность, это подписка о том, что я согласен быть виноватым.