Высокое давление, низкий калий, и всё это упорно возвращается.

— Отёки?

— Небольшие, к вечеру.

Мы вошли в палату. Хабарова Нина Григорьевна оказалась полной аккуратной женщиной.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Я вам задам странные вопросы. Не удивляйтесь.

— Да я привыкла, — вздохнула она. — Меня уже всё на свете спрашивали.

— Не всё. Что вы едите?

— Да что все едят, — сказала она. — Ничего вредного.

— Тогда конкретнее. Вы что-нибудь принимаете, что вам не врач назначил? Травы, добавки, что-то из аптеки без рецепта, что-то от кашля, что-то для похудения?

— Нет, — сказала она.

Я подождал, специально сделал паузу.

— Ну, сироп только, — сказала она.

Ага.

— Какой сироп?

— От кашля, — она пожала плечами. — Обычный. Я его пью, у меня горло сохнет, я курила когда-то. Хороший сироп, натуральный, без химии. С корнем солодки.

Ёлки-иголки.

— Как долго пьёте?

— Да я его года три пью, — сказала она удивлённо. — А что? Он же травяной.

— Сколько в день?

— По-разному. Флакончик за два дня уходит. Ну, за полтора.

Агишева за моим левым плечом сделала очень короткий вдох.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Спасибо. Вы только что сами поставили себе диагноз.

— Я?

— Да, вы. Солодка. Точнее, глицирризиновая кислота, которая в ней содержится. В маленьких дозах и коротким курсом это нормальное отхаркивающее средство, им лечатся сто лет и правильно делают. А если пить её три года по флакону за полтора дня, она начинает работать как гормон. Блокирует фермент в почке и заставляет организм задерживать натрий и выбрасывать калий. Отсюда ваше давление, которое не сбивается тремя таблетками. Отсюда ваш калий. Отсюда слабость, отёки к вечеру и перебои в сердце.

— От сиропа? — переспросила она. — Доктор, он же травяной.

— Нина Григорьевна, у меня своя лавка с травами, — сказал я. — Через дорогу от рынка, «Шёпот Полыни», может, слышали. Я травы люблю, я их сам собираю. И именно поэтому я вам говорю: «травяное» не значит «безобидное». Наперстянка тоже трава, и от неё останавливается сердце. Аконит трава. Табак, между прочим, тоже трава. Слово «натуральный» — это не про безопасность, это про происхождение. Вы три года принимали лекарство в дозе, которую вам никто не назначал, и оно честно сделало то, что умеет.

Она молчала, потом растерянно кивнула. Мы вышли в коридор. Агишева уже открыла историю болезни.

— Отменяем сироп, — сказала она. — Совсем.

— Совсем и сразу. Восполняете калий, магний тоже посмотрите, он у неё почти наверняка тоже низкий, они гуляют вместе. Ренин и альдостерон сдайте обязательно, они у неё будут оба низкими, и это нам подтвердит диагноз окончательно и снимет вопрос с гиперальдостеронизмом раз и навсегда. И через месяц контроль калия и давления. Я вам предсказываю: половина её гипертонии уйдёт сама.

— Я про солодку знала, — сказала Агишева с досадой. — Я это в институте учила. А тут не догадалась, хотя у меня столько опыта за плечами!

— Татьяна Тимофеевна, добавьте в опросник в отделении отдельную строку. Спрашивайте про травы, сиропы, добавки, спортивное питание, чай для похудения.

Она это даже записала. А я вдруг сообразил, что за все двадцать минут разговора о солодке я ни разу не проверил прану. Диагноз я поставил вопросом. Интересно…

— И ещё один, — сказала Агишева, останавливаясь у второй палаты. — Поступил вчера ночью по «скорой». Двадцать семь лет. И я его не понимаю, Александр Александрович.

— Что там?

— Тахикардия сто тридцать, давление сто шестьдесят на сто, тремор, потливость, психомоторное возбуждение, не спал двое суток. Классика для передозировки чем-нибудь стимулирующим. Мы его прокапали, к утру ритм сто, ему легче. Но у него, — она замялась, — рот.

— Что со ртом?

— Посмотрите сами.

Парень сидел на кровати.

— Здравствуйте, — сказал я. — Александр Александрович, заведующий терапией. Откройте рот пошире.

Он открыл. Я взял шпатель и фонарик. И замер.

Слизистая щёк и мягкого нёба была изъедена. Поверхностные эрозии с белесоватым налётом по краям и ярко-красным дном.

Химический ожог.

— Больно? — спросил я.

— Жжёт, — сказал он невнятно. — Второй день не жру нормально. И горло…

— Что чувствуете во рту? Вкус какой-нибудь?

— Вот! — сказал он. — Вкус. Я всем говорю, никто не понимает. Как ацетон. Знаете, как когда ногти красят, вот такое. И в носу тоже.

— Расскажите, что вы принимали.

— Да ничего я не…

— Молодой человек, — сказал я мягко. — Я не полиция и не ваш начальник. Мне на вас доносить некуда и незачем. У вас во рту химический ожог, и мне нужно знать, чем он вызван, чтобы вас лечить.

Он подумал секунд десять.

— Порошок, — сказал он. — Предтрен. На смене, чтоб не отрубиться.

— Где брали?

— Не скажу.

Но у меня и так было подозрение… Ни один нормально произведённый предтрен не оставляет во рту эрозий с белым краем.

— Татьяна Тимофеевна, — сказал я в коридоре. — Полоскания и обезболивающее местно, кормить жидким и прохладным, ничего кислого и горячего. Осмотр ЛОРа обязательно, мне нужно знать, что там ниже глотки. И сфотографируйте эти эрозии. Опишите словами, подробно, локализацию каждого элемента.

Она подняла на меня глаза.

— Это для чего?

— Надо, — коротко ответил я. — И ещё, если у него сохранился хоть грамм этого порошка, пусть отдаст. Скажите, что для анализа, что это в его интересах и что никто ему за это ничего не сделает.

— А это правда? — спросила она.

— Правда. Мне не он нужен.

Я проверил на молодом человеке прану. Отозвалась с задержкой, но немного влить получилось.

После обхода вернулся к себе в кабинет. И задумался над результатами эксперимента. А что, если поступать наоборот?

Не усиленно пытаться дотянуться праной, а пускать её короткими порциями? Так она будет значительно экономнее расходоваться, и это даст мне ещё времени.

А время — это единственное, что мне сейчас и нужно.

После работы ещё раз зашёл в лавку по делам. Лавка встретила меня тишиной. И это было странно.

— Так, — сказал я. — Кто умер?

— Мы, — сказал Никита. — Мы умерли, Александр Александрович.

— Подробнее.

Варя молча положила передо мной сложенный листок. «Дом Травника». Открытие в Аткарске, улица Советская. Скидка тридцать процентов на всё в первую неделю. Внизу мелким шрифтом: сеть, восемь магазинов, Саратов, Энгельс, Балашов, Ртищево.

— Открываются в субботу, — сказала Варя. — Помещение уже ремонтируют, я мимо шла. Там вывеску вешают.

— Ясно, — сказал я. — Что ещё?

— Ко мне подходил их человек, — сказала она. — В пятницу. Управляющий, наверное. Вежливый такой. Сказал, что они знают про нашу лавку, что у нас хорошо поставлено дело, и что им нужен человек, который «понимает в травах и знает город». Предложил зарплату. Я отказалась, Саш! Но неприятно.

— Ты умница, — улыбнулся я. — Так, всем общий сбор.

Ко мне подошли мои сотрудники.

— Итак. У нас в городе появляется конкурент. Мы это знали, мы с Варей лично говорили с этим директором, он хотел, чтобы мы присоединились к нему. И мы отказались. И он открывает свою точку здесь. Давайте подумаем, чем он будет лучше нас?

— Ассортимент, — сказала Варя. — Судя по всему он у них шире.

— У них упаковка красивая, — сказала Катя. — Я на сайте смотрела, баночки покруче наших.

— Теперь второй вопрос, — сказал я. — Чем мы лучше них?

— Люди нас знают, — сказала Варя. — И ты врач.

— Хорошо, но это не всё, — я взял с полки первую попавшуюся банку. Пустырник. — Смотрите, вот пустырник. У них он тоже будет, и он будет дешевле, и в красивой коробке. Если человек пришёл за пустырником, он у них его и купит, и мы этот бой проиграли ещё до открытия.

— И что тогда? — спросил Никита.

— Человек, который заходит в травяную лавку, вообще-то приходит не за пустырником. Он приходит с проблемой. У них проблема будет решаться продавцом по скрипту. А у нас на этот вопрос вы ответите со всей тщательностью. И иногда та же Варя скажет, что травы не нужны, нужно идти на приём.