– Это прямо как в Междуречье, что ли?

– Нет! – отмахнулся я ложкой, которую как раз снова взял в руки. – Там почва, конечно, не такая плодородная. Да и пески рядом совсем. Но всё же есть большие поля и серьёзные хозяйства.

– А правда, что там есть белые пески?

– Ну есть, да… Целая равнина, – ответил я. – Только там не песок белый, а соль. Она лежит на земле ровным слоем. Так и называется, Солевая Равнина. Эту соль очищают от песка, а потом везут в другие края. Она хорошая, и её много. Поэтому и дешёво там, рядом, покупать.

– А белый песок? – возмутился кто‑то из собравшихся. – Неужели не бывает?

– Есть дальше на юг несколько мест, где песок белый. Это потому что мела много. Там вообще всякого белого много… Есть очень светлые пески, чистые, из которых стекло делают и везут в Междуречье. Может, потому люди и говорят про белые пески. А ещё там очень много рыбы!

– Рыбы, да не в Междуречье, а в Песках?

– Да, верно. Рыба в Горьком Озере есть. Озеро же на севере почти пресное, а чем южнее, тем солёнее. Но даже там рыба водится. Она там странная, необычной формы. Но живёт себе нормально в этой горькой воде. И водоросли, это такие растения на дне, там бывают. Правда, их в Горьком Озере мало. Не так много, как Озере Тысячи Ключей. А людей там раньше много жило, на самом деле. Потому и есть поговорка про «подругу с юга». Людей‑то много, а не для всех на родине дело находится. Есть там, кстати, даже свой лес в песках…

– Большой? Настоящий, как в Междуречье?

– Нет, не как в Междуречье. Огромный и сухой… Под песками его нашли… Если честно, я сам там на выработке не был, – признался я. – Но говорят, что тянется до самого горизонта и дальше. Его уже несколько столетий добывают‑добывают, а всё до конца не выкопают. Правда, там и добыча небольшая. Не наглеют люди. Это ведь далеко на юге. А там Дикий Шёпот может покойника почти сразу поднять. Очень он там силён. Иногда с юга демоны приходят безо всякой орды. Сами появились, сами пришли.

– А я думал, там на юге – вообще дыра…

– Ничего себе!..

– Кстати, когда‑то давно оттуда очень древняя дорога тянулась, – добавил я знаний в копилку собравшихся. – Она уходила далеко‑далеко, туда, где солёные воды разбиваются о песок Вечных Песков. И нет тем водам ни конца, ни края… Такая вот легенда есть. Но сейчас ту дорогу и не найти уже, наверно…

– Брехня же!

– Какие воды без конца и края? Одни Пески!

– За что купил, за то и продаю! – усмехнулся я. – Отдыхайте, парни. Впереди трудный переход.

Утром кочевники, илосцы и бывшие пленники снимали шатры быстро, по‑походному, не тратя сил на аккуратное укладывание. Кожаные полотнища бросали в телеги, как попало, и наскоро перевязывали ремнями. Усталость не обошла стороной никого, включая женщин и детей.

На север двинулись, держась края Разлома. Слева тянулись россыпи камней и обломки скал, обточенные ветрами до причудливых форм. Тени от них, где длинные, а где короткие, ложились на землю чёрными кляксами. Солнце поднималось всё выше. Жара, отражённая от каменных стен Разлома, била с двух сторон. И безжалостно выжимала силы, которые мы ещё не успели восстановить.

К полудню колонна растянулась. Головные дозоры ушли вперёд, а вот тележный хвост отставал. В результате, я то и дело возвращался, подгоняя тянувшихся сзади. Люди ехали молча, утомлённо опустив головы. Двужильные переханы, и те плелись, не поднимая вытянутых морд.

В середине дня случилась первая остановка. Сначала прискакал посыльный от разведчиков, а затем колонна стала, спотыкаясь, замедляться. Услышав удивлённый гул, я поторопил перехана и пробился сквозь взволнованную толпу.

Мне указывали на склон – туда, где стена ущелья становилась пологой, переходя в каменистую осыпь. Там, на серых камнях, лежали тела. Много тел. Кочевники – мужчины, женщины, дети. Они были разбросаны по склону, как тряпичные куклы.

Я поднялся по осыпи, скользя на мелком камне. Тела выглядели странно. Вероятно, потому что долго летели вниз, ударяясь о выступы на стене Разлома. Вряд ли кто‑то из пытавшихся сбежать от орды долетел до дна живым. Впрочем, всякое могло быть… От мысли, как они умирали, пробирал холод – несмотря на пекло вокруг.

– Жгите, – приказал я, спустившись вниз. – Не хватало ночью ещё от них отбиваться…

И вскоре чёрный дым потянулся к небу, закрывая солнце в небе. Я стоял, глядя, как пламя пожирает тела, и думал о том, сколько жизней – плохих ли, хороших ли – уже сожрала ненасытная орда.

К ночи мы нашли место для стоянки: узкую расщелину неподалёку от стены Разлома, где ветер не гулял так сильно. Шатры ставили в темноте, при свете ламп, и люди, закончив, быстрее забирались внутрь, чтобы согреться. Но тепла не было. Без дров, без огня кожаные стены держали только ветер. А ночной холод просачивался, как сквозь решето.

Я лежал на войлоке, натянув плащ до самого носа, и слышал, как Часан стучит зубами. Сон не шёл – мышцы сводило от холода, и я считал удары сердца, чтобы не думать о том, сколько ещё таких ночей предстоит. За стеной кто‑то возился, а потом вышел наружу, и я услышал, как этот кто‑то ходит и топает, разминая ноги.

Развлечение с ночными прогулками оказалось заразным. За первым выбрался второй, за ними – третий. Я тоже пару раз выбирался. Ночь была ясной, звёзды висели низко, и в их свете дно ущелья казалось серебряным. Люди бродили между шатрами, сбивались в кучки, грели руки дыханием. Кто‑то растирал уши, кто‑то прыгал на месте, и все молчали. Не до разговоров было.

Зато красиво, да. Небо всегда красивое.

Утром я не стал ждать рассвета. Поднял лагерь, едва небо стало сереть, и мы двинулись дальше, чтобы успеть пройти оставшийся путь до подъёма. И, честно говоря, большую часть пути я толком не запомнил. Всё пытался чуть‑чуть в седле поспать.

На этот раз мы остановились рано. Я сам подал знак, когда до подъёма, по расчётам Саринеланы, оставалось не больше полудня пути. Идти к выходу из Разлома на ночь глядя – верная смерть. Демоны такого яркого события не пропустят. И в этот раз спуск они найдут. Высота стен здесь была не настолько впечатляющая.

Стоянку разбили на открытом месте, где ничто не мешало обзору. Однако и ветру тут тоже ничего не мешало. Ночь тянулась долго. Дозорные сменялись каждые полгонга, и я слышал, как они переговариваются шёпотом, как кто‑то, не выдержав, начинает тихонько ругаться, и его голос уносит ветер.

К утру я провалился в тяжёлую дремоту. Разбудил меня Часан, осторожно тронувший за плечо.

– Светает, – сказал он. – Пора, Ишер.

Лагерь собирали в предрассветных сумерках. Сонные люди двигались тихо, будто боялись кого‑то разбудить. Мы выдвинулись, когда солнце едва встало над восточным краем Разлома.

Стены понижались с каждым гонгом пути. Я заметил это ещё вчера: отвесный обрыв слева, который всю дорогу от спуска висел над головами, стал ниже. Света проникало больше, и в нём, на серых камнях, можно было разглядеть трещины, осыпи и узкие расщелины, рассекавшие склон.

Всё чаще попадались и тупиковые ущелья. Они открывались внезапно, уводили в сторону на сотню‑другую шагов – и обрывались глухими стенами. Саринелана и Часан ехали рядом, и я видел, как девушка напряжённо вглядывается в каждую расщелину, как придерживает перехана, когда мы проходим очередное ответвление. Она искала подъём. Тот самый, о котором так уверенно говорила мне.

– Там!.. – наконец, сказала она, когда дело уже шло к полудню.

Я проследил за её рукой. Стена слева от нас раздавалась, открывая широкую промоину. Старую, осыпавшуюся, заваленную камнями. Она уходила вверх полого, не круто, и я сразу понял: здесь действительно выйдет подняться. Не ломая телеги, не теряя людей и животных.

– Идём, – приказал я, и колонна, до того растянувшаяся, начала сжиматься, стекаться к промоине, как вода к трещине в камне.

Я въехал в проход первым. Перехан шёл осторожно, боясь оступиться на осыпи. Мы поднимались выше и выше. В какой‑то момент стены сузились, а потом разошлись…