– Ты жив? – очень прямолинейно уточнил Ашкур.

Я, конечно же, хотел ответить «нет». А что ещё делать в такой ситуации? Раз барахтаюсь под солнышком, значит, вероятно, жив.

– Кто проверял сердце⁈ Как вы могли, тупицы⁈ – в голосе молоденького Ашкура зазвучала непривычная ярость.

– Да не билось оно!.. – смущённо пробормотал кто‑то.

Я даже посмотреть не мог, кто такой молодец, и справедливо меня похоронил. Для этого надо было голову вбок повернуть. А мне и на четвереньках стоять было очень тяжко.

– Сейчас, воевода, потерпи!.. – дрожащим голосом попросил Ашкур, начиная что‑то шептать себе под нос.

А потом мне снова стало больно… Очень больно… Будто всё моё измученное тело до кончиков ногтей разрывало на части. Мне кажется, я даже закричал. Но тому факту, что кричу, я мог только порадоваться. Увы, лечение шептунов Песка – настоящая мука. И чем больше шептун старается, тем больнее, в итоге, раненому. Всё же человек состоит больше из воды, чем из песка.

На удивление, пытка шёпотом Ашкура закончилась быстро. Подозреваю, у него банально сил не хватало на полноценное лечение. Впрочем, даже так, я почувствовал себя гораздо лучше. Да, мне было по‑прежнему больно, но меньше, чем в момент пробуждения. Да и голос, наконец, вернулся ко мне.

– Потери? – спросил я, отдышавшись.

– У нас осталось пятьдесят три человека, воевода, – ответил смутно знакомый голос.

Я сел на земле и уставился на отвечавшего:

– Тарс? А Аримир где?

– Нет больше Аримира, воевода, – ответил тот, смутившись, будто был виноват в смерти сотника.

А вот мне стало обидно. Чувство было настолько сильным, что я пару секунд пытался с ним совладать, а потом не удержался и рявкнул:

– Да как так‑то⁈ – мне, понятное дело, никто не ответил. – Он что, в первый ряд полез?

– Он не лез в первый ряд, воевода, – отозвался Ашкур. – Когда упала твоя защита, как раз шёл последний натиск. Демоны напирали так, что строй разметало всего за чашу… Если бы ещё через чашу не начался рассвет, мы бы не продержались.

– Проклятье!.. Помогите встать! – потребовал я.

Несколько рук дёрнули меня вверх, помогая утвердиться на ногах. Пока вставал, я обратил внимание на свой доспех – он был весь в крови. И, скорее всего, кровь была моя. Я стянул перчатку с руки, провёл по лицу. Оно тоже было покрыто запёкшейся бурой коркой.

Может, и надо было сказать, что я умер на самом деле? Но я понимал, что это может возвести меня в ранг легенды. И тогда то, что я сегодня сделал, стало бы невозможным для других. Никогда раньше шептуны не накрывали куполом целый отряд. А я – накрыл. И был уверен, что другие, узнав об этом, сумеют при случае повторить.

Но если я признаюсь, что умер, пока шептал, никто и пытаться не станет. Другие шептуны будут думать, что такая защита даётся лишь ценой жизни. Ведь то, что может легенда, не обязаны уметь остальные, верно? А умирать никто не хочет. Так что я молчал, делая вид, что всё то время, пока валялся с другими убитыми, был жив.

Аримира я обнаружил неподалёку от общей кучи трупов. Продырявленное и разорванное в паре мест, его тело лежало на земле. Покойного сотника явно тащили к общей могиле, но тут я очнулся и всех отвлёк. Рядом с мёртвым воином рыдала его приёмная дочь. Она повторяла одно и то же по кругу:

– Ты не можешь так…. Не можешь так…

Увы, все мы так можем. Смерть приходит, когда наступает время. И никто доподлинно не знает, когда оно придёт. Можно разве что ощутить приближение. А в бою… В бою может легко умереть даже тот, кто, казалось, не собирался уходить.

Аримир был умелым воином, отличным копейщиком… И даже командиром стал отличным. А до спасения не дотянул одной‑единственной чаши.

И я не сумел его спасти. Хотя ради этого, по сути, пожертвовал жизнью.

…Что‑то такое, кроме как про жертву, я и объяснял Элии, сидя рядом с ней и телом Аримира. Не так складно, конечно, а сумбурно, отрывисто… Я не большой умелец произносить речи. Зато выходило искренне. И девушка, видимо, ощутила эту искренность. В рыданиях оторвавшись, наконец, от Аримира, она кинулась мне на грудь.

Хорошо, что Ашкур меня уже немного подлатал…

Я гладил её по волосам, говорил что‑то успокаивающее… А сам смотрел, как её наставника в это же самое время раздевают бойцы. Ему доспехи теперь не пригодятся, как и оружие. Впрочем, я всё это в любом случае собирался отдать Элии. Она жива, ей пригодится.

А потом мы жгли трупы, посыпав их Порошком Солнца. Его было мало, потому что я его делать ещё не умел, а Ашкур вымотался и не мог. Впрочем, я бы тоже не смог, потому что Дикий Шёпот в моей голове звучал тихо. Очень тихо. Надо было долго вслушиваться, чтобы его как‑то различить.

Я перешагнул свои возможности той ночью. Я стал сильнее, но должен был умереть. Как и Аримир, как и многие другие воины из сотни. Я не знал, сколько мне теперь восстанавливаться.

Но знал точно, что должен проститься со своими людьми.

– Лёгкого пути вам по Светлой Дороги. И радушной встречи от Отца Песков… – проговорил я и покосился на небо.

Там, с другой стороны от солнца, ещё угадывалась светлая полоса, пересекавшая небеса и состоящая из тысяч огоньков. Многие верят, что по этой россыпи огоньков души могут, как по дороге, дойти до своего посмертия. Но я‑то знал, что всё немного не так…

Внизу, у конца спуска в Разлом, нас ждали. Сотня Борка, всю ночь отступавшая и отбивавшаяся, слышала, как мы наверху отчаянно сражаемся. И Борк решил нас дождаться, на всякий случай. Он, кажется, не верил до конца, что кто‑то выживет. Но чёрный тяжелый дым над краем Разлома его переубедил. А, услышав новость о смерти Аримира, Борк лишь тяжело вздохнул.

Объединив остатки отрядов, мы двинулись дальше на север. Где‑то там должно было быть разбито стойбище, но до него ещё предстояло дойти. Причём идти предстояло на своих двоих. Переханов‑то увели те, кто вчера первыми начинали спуск.

В лагере нас уже не надеялись увидеть. Но были рады нашему возвращению. Совершенно искренне рады, надо признать. А мы были так вымотаны, что буквально валились с ног. И всё же я не позволил своим долго отдыхать. Демоны опять придут на следующую ночь. И с самых догадливых станется сунуться вниз, рано или поздно. А мы не выдержим ещё одного боя.

Поэтому, дав отдых на пару гонгов, я погнал людей собираться и выступать. И этот переход дался всем тяжело. Даже тем, кто вчера спустился первым и не участвовал в бою. Мы были на грани. На той грани, за которой человек ляжет и будет умирать, не обращая внимания ни на что.

Дно Разлома было ровным, насколько хватало взгляда. Россыпи камней у подножия отвесных стен. Одинокие скалы, обточенные ветром до гладкости. Вот и всё, что мы вокруг гонг за гонгом видели. Солнце стояло в зените, и жара, отражённая от камней, била снизу. Воздух плавился, не обжигая, но иссушая всё живое. Люди опустили головы, прячась от солнечных лучей. И даже переханы, привычные к зною, дышали тяжело, с хрипами.

К закату я сдался. Место для лагеря нашли у большой скалы. Там, в её длинной тени, можно было укрыться: и от полуденного жара, и от ночного холода. Кочевники сразу же бросились искать воду. Копали в расщелинах, простукивали камни, прикладывали одно ухо к земле…

Бесполезно.

Что и не удивляло. На дне Разлома воды нет. Так было много‑много веков. Русло реки, которая текла здесь, изменилось давным‑давно. Многие считали, что воду давал источник, питавший Эарадан и его окрестности. Но я‑то бывал на юге. И знаю, что там тоже есть места, похожие на древнее засохшее русло.

Иногда ветер сдувает песок, и это русло можно рассмотреть. Так вот, оно тянется дальше, а к югу от Разлома пересекает Солёные Равнины и теряется где‑то там. Я думаю, что когда‑то две реки Междуречья протекали здесь. А вода из Эарадана в лучшем случае дотечёт до Срединного Моста. Однако это всё лишь мои догадки и подозрения.

Первым делом, даже до того, как разбить лагерь, люди принялись пить. Гнурам тоже хозяйственно дали воды. Маловато, конечно, но её у нас почти и не было. Как мне сказали, если не экономить, запасов хватит на пару‑тройку дней. Поэтому мы жёстко экономили.