– Заходите внутрь! – крикнул я тем, кто оставался на стене. – Все в башню! Быстро!

Спустившись вниз, мы захлопнули за собой люк на верхнюю площадку. А затем ещё привалили к проходам, ведущим на шестом ярусе со стены, столы из столовой. Внутри башни было темно. Свет давали редкие факелы и лампы, зажжённые на каждом ярусе.

Люди сидели на спальных местах, боясь пошевелиться. Вой снаружи нарастал, угрожающий и злой. Затем к нему прибавилось шуршание и свист ветра.

А потом буря ударила.

Пустынные бури в Вечных Песках – это и невероятной силы ветер, и плотная пыль, что бьёт будто пудовым кулаком. От этого удара вздрогнули башня и стены. Не только мы, весь Илос задрожал, когда накатила первая волна стихии.

Где‑то наверху жалобно заскрипели балки перекрытий. Пыль, тонкая, как мука, мгновенно просочилась сквозь все щели, какие только можно было заметить. И даже сквозь те, что раньше оставались незамеченными.

Пыль лезла из‑под дверей, из стыков каменной кладки, из щелей, которые мы оставили, когда завешивали бойницы тряпками. Воздух внутри башни стал серым, непрозрачным. Лампы и факелы зачадили. Их огонь заметался, грозя погаснуть и бросить нас в темноте.

Но хуже всего был звук. Не просто вой, а многоголосый, всепроникающий рёв, в котором тонули остальные звуки. Испуганный крик девочки‑беспризорницы, мимо которой я проходил в момент удара бури, я не услышал – только почувствовал вибрацию. Я видел, как открываются рты людей, но до меня доносился лишь оглушающий гул, от которого, казалось, вот‑вот лопнут барабанные перепонки.

Башня стонала. Камни, связанные раствором, издавали скрежет, будто друг о друга тёрлись гигантские зубы. Я прислонился спиной к стене и ощутил, как по телу пробегает дрожь. Миллиарды крупинок песка неслись над нами, стачивая внешний слой камня и кирпичей.

Сколько это продолжалось? Я не знаю. Время в пыльной мгле текло иначе. Может быть, прошло три гонга. Может быть, четыре. Мы прижимали к лицам мокрые тряпки и слушали, как мир снаружи ярится, сходя с ума.

Рёв этого ветра был не просто звуком. Он проникал сквозь камни, сквозь дерево. И даже сквозь нашу плоть. Он вибрировал в костях, в зубах, в глазных яблоках. Казалось, воздух превратился в наждак и скребёт изнутри лёгкие при каждом вдохе.

Башня дрожала мелкой дрожью. Словно пыталась отряхнуться, как рассерженный перехан, но не могла. Песок сыпался сквозь щели в перекрытиях непрерывным потоком. Тонким, как водяная струйка, но за ночь, вероятно, наметёт горы по углам.

Только Ихон и другие триосмы, в том числе я, ходили по ярусам. Мы проверяли, как дела у остальных, и не наделают ли они глупостей от страха.

Кому‑то буря давалась легче, кому‑то тяжелее. Гвел вжимал голову в плечи и сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Губы его шевелились – то ли в молитве, то ли в беззвучных проклятиях.

Когда я проходил мимо Ватаны, сидевшей на шестом ярусе, обратил внимание: женщина смотрит в одну точку. Её красивое лицо стало серым от пыли, и в этом свете она, неподвижная, казалась статуей самой себя.

А ветер всё выл. В его голосе слышались и человеческие ноты – плач, визг, смех, – и звериные. И ещё какие‑то, для которых у человека нет названия. В пустыне говорят, что в песчаную бурю Вечные Пески поют свою песню. Песню о том, как они хоронили города и цивилизации. И как когда‑нибудь похоронят всё, что у людей ещё осталось. И я им верил. Потому что в этом жутком вое слышалась бесконечность смерти.

Первый заряд бури прошёл. Я понял это по звуку. Рёв не стих, но изменился. Из ураганного он превратился в просто очень сильный ветер.

Самый страшный удар миновал.

Я, другие триосмы и Ихон стали поднимать бойцов. Люк на верхнюю площадку сдвинулся, и внутрь, к нам, хлынул не свет, а пыль. Она ударила плотной, тёплой волной, заставив закашляться даже тех, кто стоял далеко от входа. Ихон вышел наружу, и я последовал за ним, внимательно оглядываясь.

Мир исчез.

Я стоял на пороге башни, но не видел горизонта и Кирпичного круга. Воздух стал густым, как вода в солёном озере. В нём плавали мириады песчинок, поднятых ветром и не желающих оседать. Дышать приходилось медленно, осторожно. Чтобы не втянуть в себя эту взвесь и не захлебнуться удушающим кашлем.

Видимость была шагов двести‑триста. Точно не больше. Я сделал несколько шагов от люка, проваливаясь в песок по лодыжки. Он лежал повсюду. Не просто тонкий слой пыли – настоящие заносы, наметённые ветром.

Снаружи, в пустыне, вздымались холмы, доходящие практически до зубцов. Всё вокруг было покрыто песком. Каждый выступ и каждый камень. Всё это обрело новую, мягкую и текучую форму. Город за нашими спинами тоже превратился в барханы. И очищать Глиняный круг было некому.

Я поднял голову. Небо выглядело красным. Над головой нависала багровая муть: тёмная, зловещая, подсвеченная где‑то там, высоко, невидимым солнцем. Свет просачивался сквозь пылевую завесу, но он был неживым, как будто болезненным. Всё, куда ни падал взгляд, окрасилось в оттенки засохшей крови. Тени исчезли. Даже лица людей, вышедших со мной, казались вымазанными ржавчиной.

– Красиво… – прошептал сзади Гвел.

В его голосе, правда, не было восхищения. Один лишь ужас.

– Тихо! – голос Ихона из‑за повязки прозвучал глухо. – Смотрите…

Я проследил за его взглядом. Там, где раньше была улица, ведущая к центру Глиняного круга, из‑под песка выбирались первые демоны.

Сначала я увидел движение. Песок зашевелился и пошёл волнами, словно под ним кто‑то ворочался. Затем из‑под него высунулась рука с чёрными когтями. Она шарила по поверхности, настойчиво ища опору. За ней показалась вторая… Третья…

Они вылезали медленно, неуклюже, преодолевая вязкое сопротивление. Песок стекал с них неохотно, будто не торопясь отпускать. Но демоны были упорны: они поднимались отовсюду. Из‑под каждого холмика, из каждой щели, из каждого занесённого песком подвала.

Они не были быстры. Их движения оставались корявыми, как и всегда днём. Зато демонов было много. Очень много. Буря, которая погребла город, открыла тварям путь к наступлению.

– К стене! – рявкнул Ихон, разворачиваясь. – Все по своим местам!

Орда уже подступала снаружи. Демоны стояли в пелене красной пыли, как призраки. Тысячи фигур – расплывчатых, нечётких, но от этого не менее реальных. Песчаные люди замерли неподвижными рядами, ожидая команды. Дуары, построенные в правильные квадраты, темнели в багровой дымке матовыми силуэтами. А за ними, там, где видимость совсем пропадала, угадывалось движение чего‑то огромного. Видимо, приближались бурусы.

Пыль висела в воздухе плотной красной стеной. Солнце так и не пробилось сквозь эту взвесь, и мир застыл в сумерках, которые не кончались. Просто сгущались по мере приближения вечера. Для порождений Дикого Шёпота это было лучше любых потёмок. Они двинулись все одновременно: демоны снаружи и демоны внутри.

Я стоял на стене и смотрел, как подходит орда.

Их было не сосчитать. В багровом мареве фигуры возникали из ниоткуда, проступая сквозь пыль, как проступают пятна на старой ткани. Песчаные люди – безликие, с одной горящей точкой вместо глаза – шли в первых рядах, перебирая в воздухе четырьмя руками.

За ними тяжело ступали кровавые персты. В полумгле их красноватые тела, покрытые костяными пластинами, казались глыбами сырого мяса. Дуары шагали, держа строй, их щиты из псевдоплоти были плотно сомкнуты. Пауки бегали меж ног более крупных демонов. За ними и так следить было неудобно, потому как больно шустрые. А в таком освещении – и подавно.

А внутри этой толпы врагов двигались бурусы. Другие демоны не лезли им под ноги, предпочитая на всякий случай обегать по кругу. Великаны ступали медленно, но каждый их шаг отдавался дрожью земли. Четыре ноги, туловище, длинные руки до земли. Гора песка и камня, слепленная в неуклюжего гиганта, несущего смерть.

В небе, в пыльном мареве, мелькали тени. Это готовились к атаке ахалги. Мелкие, юркие, с перепончатыми крыльями. Они кружили над нашими головами, выжидая момент, чтобы спикировать и вцепиться в шею.