– Почему ты не веришь в любовь? – застигнув его врасплох в странном месте около кованой калитки.

– Я верю только в то, что вижу, – нахмурившись, ответил Арриен.

– Но ты же видишь, как твоя матушка любит тебя, и как заботится отец, – не сдалась юная эльфийка.

– Разве о родительской любви ты спрашиваешь? – он без труда разгадал ее замысел.

– Верно, – признала Мирисиниэль, – но разве лгут сладкоголосые барды и сказители в своих историях?

– Я не слушаю и не читаю сказок! – резко бросил дракон и, склонившись на прощание, оставил эльфийку одну.

– Боги откроют тебе глаза, – со вздохом сказала она ему в спину…

Рейн ир Озарон замер, провожая Велиру до порога, краем слуха уловив тонкий завораживающий голос. Прислушался, учтиво поклонился женщине и велел Василю довести гостью до ворот, а сам, как околдованный, отправился на едва слышимый зов.

Ни о чем ином хозяин Тихого Края не мог думать – только об эльфийке, ураганом занесенной в его дом, ворвавшейся в его душу и растревожившей сердце. Он стоял под ее окном и, затаив дыхание, слушал. Каждое слово находило живой отклик в его душе. И чудилось Рейну в это самое мгновение, что он давным-давно знает принцессу Сверкающего Дола, понимает ее лучше кого бы то ни было и желает утешить, прижать к своему плечу, поделиться теплотой внезапно растаявшего сердца. «Не отпущу!» – мысленно постановил он, убежденный, сделает все возможное и нет, чтобы Мирисиниэль стала его женой.

«Не отдам!» – думала, наблюдая за ним Велира ир Малар, твердо зная, что нужно делать.

«Доиграется!» – вздыхал, сокрушенно качая головой домовой Василь, а Мирисиниэль пела и пела знакомые с детства баллады, и сердце ее потихоньку успокаивалось.

К вечеру эльфийка настолько утешилась, что даже заскучала. Не зная, чем себя занять, она приняла приглашение хозяина, переданное домовым уже наверное сотню раз. Праздник Осени? Что же, она никогда не бывала на празднике людей. Мири выдумала десяток причин, чтобы пойти и оправдать себя. А на самом деле причина была одна – эльфийке вновь хотелось увидеть ир Озарона. Но разве она признается? Никому, особенно самой себе!

Мирисиниэль никогда не была привередливой, но сегодня, удивляясь своим поступкам, загоняла девушек-служанок, помогающих выбрать ей наряд. Несчастные были вынуждены обратиться к Василю, который тоже был допущен в эльфийскую спальню.

– Все не то, – Мири не умела кричать, но она сокрушенно качала головой, тяжело вздыхала и отчаянно заламывала руки.

Служанки с ног сбились, им приказали срочном порядке перетряхнуть сундуки, стоящие на чердаке, и отыскать новые, но старомодные, платья, принадлежащие матушке Рейна. Она слыла известной щеголихой и даже в солидном возрасте не скупилась на наряды. После смерти маменьки Рейн, недолго соображая, велел сложить все в сундуки и отнести на чердак, а затем забыл. Нынче с сундуков велели стереть пыль и, не болтая лишнего, предложить все, что есть, высокородной гостье. Разумеется, приказ был отдан Василем, которому в имении подчинялись все от мала до велика.

– Винный бархат, – прокомментировал домовой, когда одна из служанок принесла и развернула пред светлыми эльфийскими очами очередной некогда дорогущий наряд. – Отделка – северная лисица. По-моему, роскошно, под стать вам, госпожа, – восхвалял он.

– Не то, – лениво повела плечиком Мирисиниэль, ничуть не заинтересовавшись.

– Темно-синий, как… как вечерние сумерки, – Василь старался, как мог, заостряя внимание эльфийки на деталях. – Золоченая вышивка, самоцветные каменья, кружево… – он поскреб затылок, вспоминая.

– Как-то по-человечески, – фыркнула Мири. – Тяжело. Ярко. Непривычно! И к тому же, – она не поленилась и подошла, – взгляните, здесь кружево испорчено, будто его проели мыши.

– Так оно и есть, – проворчал домовой себе под нос, неодобрительно зыркнув на служанку, посмевшую вынести испорченное платье.

Та поспешно юркнула за дверь.

– Это все? – эльфийка иронично вздернула изящную бровь.

– Пойду и взгляну сам, – смиренно отозвался Василь и направился к выходу, забыв, что с легкостью может ходить сквозь стены.

– Не утруждайтесь! – властный голос остановил его на половине пути. – Я никуда не пойду! Останусь в покоях и проведу вечер в одиночестве, – она старалась выглядеть грозно, но в глубине прекрасных глаз таилась печаль.

– Я сообщу вам, госпожа, если кто-то из номийских князей прибудет в наш суровый край, – пообещал домовой, гадая, чем сможет развлечь гостью. Ему не по нраву, что она загрустила.

Как спустился вниз, он и сам не помнил, увлеченно думал.

– Где хозяин? – остановил пробегавшую мимо взволнованную девку.

– Так уехал, – она развела руками. – Сказал, к вечеру обернется.

– Как уехал? Куда? – на широком лбу Василя собрались морщины.

– Так в Лимань, сказал, возникло дельце важнецкое! – служанка с недоумением пялилась на домового и явно желала сбежать.

Праздник все-таки – все деревенские девицы готовились – для них это было одно из главных торжеств года. А тут еще эльфийка отвлекла и задержала. Девка надеялась успеть.

– Иди, – кинул он, отпуская служанку, а сам глубоко задумался: «Это какие такие важные дела могли возникнуть у ир Озарона? Как он принес бесчувственную принцессу в терем, так никуда не отлучался и не собирался. Хотя… кто его разберет, что на уме у Рейна? Ветер он, иначе не сказать! Вчера был здесь, а сегодня – раздумал и сорвался в полет!»

Василь махнул рукой и решил, что раз хозяин занят, то лишь домовой способен проследить за порядком и сделать так, чтобы слуги подготовили все, как нужно.

К вечеру вернулся запыхавшийся Рейн и вручил удивленному домовому сверток.

– Прошу, передай нашей гостье подарок и напомни, что праздник вот-вот начнется.

Василь не привык задавать лишних вопросов, поднялся и постучал в покои, где пряталась от всех принцесса. Поначалу считал, что ему не откроют, но дверь распахнулась, являя взору домового заплаканную Мири.

Он ни о чем ее не спросил, протянул сверток:

– Вот. Это подарок.

– Чей? – Мирисиниэль стояла, гордо выпрямившись, величественная и неприступная, но по взгляду приметливый нечистик понял, что эльфийку мучает обычное женское любопытство.

– Так ветра. Он у нас затейник.

Мирисиниэль поджала губы, щеки ее вспыхнули от негодования. Предупреждая гневные речи и возможный отказ, Василь поступил просто:

– Праздник на подходе. Гости прибывают, мне надобно встретить. Вдруг князь уже стоит на пороге, – сказал извиняющимся тоном, а сам проворно метнул сверток, да так, что растерявшаяся Мири его поймала.

Домовой исчез, ир Озарон не появлялся, служанки попрятались – оказалось, Мирисиниэль некому выразить свое недовольство. Разгневанная она хлопнула дверью и вернулась в покои.

– Да что он понимает в нарядах? – возмущенно твердила Мири. – Уверена, что снова увижу нечто пафосное, излишне роскошное, винно-красное и бархатное!

Чтобы доказать свою правоту, она развернула сверток и ахнула. Словно свет солнца разлился по комнате. Гладкий шелк. Изысканное шитье, затейливое, идущее по самому краю. Кружево, как будто лесная паутинка на лифе. И расшитый самоцветами пояс, идеально подходящий к платью, созданный специально для того, чтобы подчеркнуть тонкую талию.

– И совсем не угадал! – Мирисиниэль настойчиво убеждала себя, что платье ей совсем-совсем не понравилось. Рискнула и примерила.

В двери послышался робкий стук – хитрый Василь просчитал и прислал на помощь эльфийке не успевшую сбежать служанку. Получив разрешение, девушка вошла и ахнула.

– Что скажешь? – Мири развернулась и показала себя во всей красе.

– Богиня, – простодушно выдохнула девушка, и эльфийка, как и прочие ее сородичи, любившая похвалу, оттаяла.

«Была не была!» – определилась она.

Заходящее солнце еще золотило верхушки древнего леса на западе, а на востоке постепенно загорались холодным светом звезды. За деревней зажигали костры, прогоняя наступающие сумерки. Крестьяне и жители окрестных поселков благодарили богиню земли Магнею и бога плодородия Листея за щедрый урожай. В небольшом храме всех богов на алтарь были принесены дары, кроме того в центре поляны был сооружен еще один жертвенник, к которому могли подойти и вознести молитву все желающие. На деревьях вокруг были развешены гирлянды из разноцветных листьев и ягод. Вдоль кромки поля расставили соломенных кукол, часть из которых сожгут, принося в жертву богам, а часть оставят, чтобы охраняли озимые посевы. Женщины распевали свои песни, готовя угощение. Девушки разносили чарки, украдкой поглядывая на раскрасневшихся молодцев. Мужики вовсю произносили заздравные тосты. Скоро приличные речи сменит громкое залихватское пение.