— Мы должны спасти ее, — сказала Лин Фэн, глядя на Дафну.

— Я знаю, — кивнула Акари. — И теперь я знаю, как. Сила Сердце-Древа исцелила ее дух, но эта рана — глубже. Это рана самой ее идеи, ее концепции. Чтобы исцелить такое, нужно место, где рождаются сами концепции. Где реальность еще не застыла. Нам все еще нужно в Кузню Вечности.

Она посмотрела на них, и в ее глазах снова появился огонек — не веселья, а решимости.

— Путь туда теперь будет короче. И опаснее. Больше никаких обходных троп. Только напрямик.

Она подошла к Дафне и осторожно коснулась ее раны.

— Я могу укрепить свою печать. Вложить в нее больше своей силы. Это даст нам еще немного времени. Но я буду почти бесполезна в пути. Вся защита будет на вас.

Они все поняли. Их отчаяние сменилось холодной, как сталь, решимостью. Они заглянули в лицо концу света и выжили. Страх прошел. Осталась только цель.

Акари начала свой ритуал, напевая тихую, сложную песнь, и ее хвосты один за другим начали тускнеть, их сила перетекала во временную печать, сдерживающую рану Дафны.

Шань Синь положил свою руку на плечо Лин Фэн, делясь своим спокойствием, своей силой Горы.

Они были сломлены. Они были истощены. Но они были вместе.

Нас четверо, подумал Шань Синь. Раненый щит. Уставший клинок. Испуганный навигатор. И угасающее сердце.

Это все, что стоит между вселенной и забвением.

— Хорошо, — сказал он вслух, глядя на Акари. — Веди дальше.

Их путешествие возобновилось, но его характер изменился. Это больше не была дерзкая экспедиция могущественных существ. Это было отчаянное бегство раненых беглецов. Кокон реальности, который создавал Шань Синь, был меньше, тусклее, и он чувствовал, как с каждым «шагом» сквозь хаос уходят его драгоценные силы. Лин Фэн, молчаливая и бледная, сидела в центре их маленького убежища, нежно баюкая угасающий огонек Дафны. Вся ее концентрация, вся ее ледяная воля была направлена на одно — поддерживать жизнь в своей маленькой подруге.

Акари, их проводник, была тенью самой себя. Ее девять хвостов больше не сияли огнем. Они были почти прозрачными, и она держала их плотно прижатыми к телу, сохраняя каждую крупицу своей магии. Ее лицо было серьезным и сосредоточенным. Игра закончилась. Теперь это была борьба за выживание.

— Мы не можем больше идти по моим тропам, — ее мысль была четкой, но лишенной былой игривости. — Они слишком заметны. Жнецы теперь знают нашу «песню». Мы пойдем напрямик. Через Море Забытых Мыслей. Это короче. И гораздо опаснее.

Она изменила направление их пути, и мир вокруг них снова преобразился. Буйство красок и хаотичных реальностей сменилось бесконечным, серым, монотонным туманом. Они вошли в океан, где водой были чужие, утерянные воспоминания.

Это было кладбище идей.

Они плыли сквозь этот серый туман, и мимо них проносились призрачные образы. Они видели города, построенные на логике, которая была опровергнута. Они слышали обрывки песен, которые никто не пел уже миллионы лет. Они чувствовали отчаяние забытых богов, чьи имена стерлись даже из камней.

Это место было опасным не тем, что в нем жило. Оно было опасно тем, что оно забирало. Туман, как кислота, начал разъедать их собственные воспоминания.

Шань Синь вдруг нахмурился, пытаясь вспомнить. Какого цвета были глаза его матери? Карими? Или зелеными? Он не мог вспомнить. Деталь, которая была выжжена в его сердце, вдруг стала размытой.

Лин Фэн вздрогнула. Она попыталась вспомнить точное движение из ката, которому учил ее мастер. Но в памяти была лишь пустота.

— Оно питается нами! — в панике воскликнула Акари. — Оно ворует наши воспоминания, нашу личность, чтобы пополнить свою бесконечную коллекцию! Держитесь за то, кто вы есть! Не позволяйте ему себя выпить!

Они боролись. Они сосредоточились на своих «якорях» — на боли, на мести, на своей связи. Но туман был настойчив. Он не атаковал. Он просто… просачивался.

И тогда, из серого тумана перед ними, начало формироваться нечто. Гигантская, аморфная фигура, сотканная из тысяч лиц, пейзажей, символов. Она постоянно менялась, как калейдоскоп. Это был хранитель этого места. Мнемо-Голем. Существо, сделанное из украденных воспоминаний.

«Еще… — прошелестел в их головах хор из тысячи голосов. — Вы такие… яркие. Полные. Ваши воспоминания… такие сильные. Отдайте их мне. Я сохраню их. Я избавлю вас от них».

Голем протянул к ним свою аморфную руку, и они увидели в ней лица своих родителей, своих учителей, своих врагов.

«Отдайте мне вашу боль, — шептал он голосом матери Лу Ди. — Отдайте мне вашу скорбь, — говорил он голосом мастера Лин Фэн. — Я заберу ее. Вы будете свободны. Пусты. Но свободны».

Это было самое страшное искушение. Предложение забвения. Шанс избавиться от груза, который они несли всю свою жизнь.

Лин Фэн на мгновение заколебалась. Ее плечи дрогнули. Образ ее погибшего клана, улыбающегося ей, предлагающего ей покой, был почти невыносим.

Но Шань Синь остался тверд. Он вспомнил свой главный урок. Урок, который он выучил на Зеркальном Пике.

— Наша боль сделала нас теми, кто мы есть, — сказал он, и его голос был голосом горы посреди тумана. — Она — часть нас. Мы не отдадим ее. Она — наша.

Он сделал шаг вперед, заслоняя собой Лин Фэн. Он знал, что бороться с этим существом силой — бессмысленно. Как можно убить воспоминание? Он решил ответить на его предложение своим собственным.

Он и Лин Фэн соединили свое сознание. Но они не стали проецировать на Голема свою боль или свою силу. Они создали новый, чистый, сияющий образ.

Это было видение будущего.

Они показали ему свою долину. Но не ту, что они покинули. А ту, какой она станет. Они показали ему своих учеников, ставших мудрыми мастерами. Они показали Дафну, исцеленную и величественную, играющую с детьми этих учеников. Они показали себя — двух седых стариков, сидящих на пороге своего дома, держась за руки и с улыбкой глядя на мир, который они построили.

Они показали ему не воспоминание. Они показали ему надежду.

Для Мнемо-Голема, существа, сотканного из одного лишь прошлого, этот образ был как взрыв сверхновой. Концепция будущего, которого еще нет, но в которое так отчаянно верят, была для него непостижима. Его тысячеголосый шепот сменился одним-единственным, удивленным вздохом. Его аморфная форма отступила, открывая им путь. Он не был побежден. Он был… озадачен. Он получил новое, уникальное воспоминание, которое будет изучать веками.

Они прошли сквозь него. Серый туман Моря Забытых Мыслей начал рассеиваться. Акари, потрясенная до глубины души их методом, смотрела на них с благоговением.

Впереди, в разрыве тумана, они увидели это.

Одна-единственная, ослепительно-яркая точка света. Она не просто сияла. Она горела. Это была звезда, которая рождалась и умирала в каждое мгновение, выбрасывая в пустоту короны из чистого времени и пространства. Это была рана в мироздании, где законы физики еще не остыли.

— Мы пришли, — прошептала Акари, ее голос дрожал. — Кузня Вечности.

Они стояли на пороге своей последней надежды. Места, где они либо выкуют спасение для своего мира, либо будут стерты его первозданным, неконтролируемым огнем.

Кузня Вечности была не местом. Это был вечный, неукротимый акт творения. Они стояли на пороге, защищенные коконом реальности Шань Синя, и наблюдали, как в первозданном хаосе рождаются и умирают законы физики. Это было сердце вселенной, и его биение было оглушительным.

Чтобы войти, им пришлось пройти сквозь завесу чистого времени. Шань Синю пришлось напрячь всю свою волю, чтобы их маленький островок реальности не был разорван на прошлое, настоящее и будущее. Когда они наконец оказались в относительно стабильном центре, перед ними материализовалась фигура.