— Зачем? — тихо, почти шёпотом спросила Анна, стоя за спиной Тавера. В её голосе не было упрёка — только отчаянная попытка понять, ухватиться за какой‑то смысл, который мог бы оправдать этот немыслимый риск. — Зачем ты сделала это?

— Иначе эта стрела попала бы в грудь нашей императрице, — спокойно, будто речь шла о чём‑то обыденном, ответила Нина. — Не очень весёлая история получилась бы. Сколько мы к этому шли…

— Зачем ты встала туда?! — голос Анны вдруг сорвался на крик, и этот крик был не гневом, а болью, прорвавшейся сквозь все плотины самообладания. Все присутствующие замерли, глядя на неё с тревогой: тело императрицы мелко дрожало, будто внутри неё бушевал шторм, который она больше не могла сдерживать. Ардэн снова попытался обнять её, но она резко оттолкнула его руку — ей нужно было стоять самой, даже если земля уходила из‑под ног.

Там, на балконе, среди криков, паники и крови, она держала лицо, не позволяя себе ни слабости, ни страха — даже когда лично вонзила клинок в грудь Греша. А теперь этот щит рухнул, и наружу вырвалось то, что она прятала в самой глубине души:

— Зачем рисковала собой ради меня?! Лучше бы та стрела и вправду попала в меня. Лучше бы… лучше бы я умерла… — совсем тихо, почти беззвучно закончила она, и эта тишина повисла в комнате, тяжёлая и горькая, как пепел.

Нина резко приподнялась на локте — движение далось ей с трудом, лицо побелело от напряжения, но в глазах по‑прежнему горел тот самый упрямый огонь, который Анна знала с детства.

— Да как ты вообще могла позволить мне встать перед тобой?! — выдохнула Нина, и голос её дрожал — не от слабости, а от волнения и злости, острой, как лезвие. — Ты — императрица Эристана! На тебе держится вся империя, а я… я просто советник, пусть и твой самый упрямый. Эта стрела должна была попасть в тебя, а я не дала. И теперь ты стоишь тут с таким лицом! Если бы я не успела… если бы не шагнула вперёд — я бы себе этого никогда не простила! Ты не имеешь права так со мной поступать, слышишь? Не имеешь права позволять мне жертвовать собой, будто это пустяк!

Все в комнате застыли, не понимая, в чём именно Нина сейчас обвиняет Анну — и в то же время чувствуя, что за этими словами скрывается нечто гораздо более глубокое, чем просто упрёк.

Анна хотела что‑то сказать, но Нина не дала ей вставить ни слова: махнула здоровой рукой, тут же схватила её за пальцы — крепко, до лёгкой боли, будто боялась, что Анна исчезнет, стоит ей лишь на миг разжать хватку.

— Ты мне дорога, Анна. Больше, чем все доклады, больше, чем любые интриги и сплетни. Ты — моя семья. И если ты так сделаешь, не позволишь мне снова встать на пути беды, я буду ворчать на тебя до конца своих дней. И никакие императорские указы меня не остановят.

Потом она чуть улыбнулась — слабо, но искренне, и попыталась придать голосу лёгкости, хотя в нём всё ещё звенела пережитая боль:

— Ну вот, теперь я ворчу, как старая нянька, а ведь я всего лишь советник. Иди сюда, хватит стоять столбом. Садись рядом. Я чуть не умерла от страха — не от стрелы, а от мысли, что, если со мной что‑то случится, ты останешься одна разбираться со всеми этими дворцовыми интригами. А теперь мне просто нужно, чтобы ты посидела тут, чтобы я видела, что ты живая, настоящая, а не какой‑нибудь призрак, который мне от горя привиделся.

Анна медленно опустилась на край постели, не выпуская её руки. Нина сжала её пальцы ещё крепче и тихо, но твёрдо повторила:

— Ты очень дорога мне, Анна. И не только мне — всем. Ты нужна этой империи, но сначала ты нужна тем, кто тебя любит. Так что больше никаких «я сама справлюсь»… ну, по крайней мере, без меня. Договорились?

Когда Анна наконец кивнула и выдавила из себя лёгкую улыбку, Нина, поморщившись, добавила:

— Уф… а это и правда больно.

— Эти женщины, — тихо выдохнул Тавер, качая головой, будто пытался сбросить с себя тяжесть пережитого страха, — когда‑нибудь они доведут нас до смерти. Помяните моё слово.

Ардэн молча положил руку ему на плечо — простое, но надёжное прикосновение, в котором не было лишних слов, а была только поддержка. Он, любивший саму императрицу, как никто другой, лучше всех понимал, что сейчас творилось в душе у Тавера.

В этот момент в комнате раздался громкий всхлип. Все одновременно обернулись к Абби.

— Ох уж этот недомуж… Я‑то уже было считал тебя настоящим, пусть и не совсем, мужчиной, — с наигранным укором покачал головой Чоксо.

— Знаешь что?! — вспыхнул евнух, будто обида прорвалась сквозь все попытки держаться достойно. — Я! Я… госпожа… она…

Под всеобщим взглядом Абби снова разрыдался, причитая о том, как Нина могла позабыть о нём и едва не умереть, будто сама мысль об этом была для него невыносимой. Чоксо сочувственно похлопывал его по плечу, а Нина и Сайс принялись мягко, но настойчиво ругать его — не со злостью, а так, как ругают дорогого человека, который слишком сильно переживает. В этом шуме, в этих слезах и упрёках было столько жизни, столько тепла, что даже боль отступила на шаг, уступая место простому, но такому важному чувству: они все были здесь, они были вместе.

***

Анна опустилась на табурет перед зеркалом и медленно провела гребнем по волосам, будто пыталась вычесать из них не спутанные пряди, а тяжёлые мысли, облепившие разум за этот бесконечный день. Коронация… Она была уверена: никто и никогда не забудет императрицу, которая в день торжества вонзила клинок в грудь преступника на глазах у тысяч людей. Этот образ теперь навсегда впечатается в память подданных — и в её собственную тоже.

— В твоей голове снова слишком много мыслей, — раздался за спиной тихий голос Ардэна. В отражении зеркала он появился с Трэстом на руках.

Императрица слабо улыбнулась. Он стоял в мягких домашних брюках и рубашке, верхние пуговицы которой были расстёгнуты; слегка влажные волосы рассыпались по лбу. Такой непривычно домашний, такой свой — будто принадлежал не империи, а только ей и сыну. Трэст, нахмурив крошечные брови, с поразительной сосредоточенностью крутил пуговицу на отцовской рубашке, будто от этого зависела судьба мира.

— Он такой же серьёзный, как и мать, — хмыкнул Ардэн, наблюдая за стараниями сына.

— Разве? А мне кажется, упрямством он весь в отца, — ответила Анна и рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех прозвучал как глоток свежего воздуха после долгого удушья.

Из гардеробной императорской спальни донеслось едва уловимое шуршание. Анна и Ардэн замерли, переглянувшись. Звук повторился — лёгкий, но отчётливый, будто кто‑то неловко ворошил ткань. Анна тут же шагнула к Ардэну, и он без слов передал ей Трэста.

— Отходи к двери, — тихо, но твёрдо произнёс он.

Анна послушно отступила, крепко прижимая к груди сына. Если вдруг что‑то случится, она тут же позовёт на помощь: за дверями должен стоять Чоксо — Тавер остался у Нины.

Ардэн подхватил меч и стал бесшумно приближаться к гардеробной. Звуки внутри снова повторились. Анна слышала, как громко и неровно бьётся её сердце. После покушения страх цеплялся за каждый шорох, сжимал грудь ледяными пальцами: а вдруг Ардэн пострадает, как Нина? Трэст почувствовал её напряжение и тихо захныкал.

Бросив быстрый взгляд на Анну и убедившись, что она с ребёнком в безопасности, Ардэн резко распахнул дверь и шагнул внутрь. Несколько минут тянулись бесконечно. Анна затаила дыхание, чувствуя, как холод ползёт по спине. Ещё мгновение — и она бы бросилась за помощью.

— Анна! Иди сюда, ты должна это видеть, — наконец донёсся голос Ардэна, спокойный, без тени тревоги.

Она заметно выдохнула. Если он спокоен, значит, ничего страшного не случилось. А ещё ей стало любопытно.

Войдя в гардеробную, Анна нахмурилась: здесь было темно, свет почти не проникал. Она быстро метнулась обратно, схватила один из подсвечников и вернулась, крепко сжимая его в одной руке, а сына — в другой.

В самом дальнем углу гардеробной она увидела Ардэна: он сидел на корточках и с любопытством рассматривал что‑то на полу. Его меч лежал рядом. Чем ближе подходила Анна, тем отчётливее слышался странный звук: тихое шуршание и… скулёж?