— С тобой всё хорошо? — рядом с Анной возник Ардэн — встревоженный, испуганный, готовый в любой миг закрыть её собой.

Но Анна не слышала его. Она смотрела на свои руки, на которых алела кровь Нины, и мир вокруг превратился в бессмысленный шум. В голове крутился только один вопрос, который она шептала, будто пыталась найти в нём хоть какой‑то смысл:

— Зачем? Зачем ты это сделала?

— Анна! — Ардэн встряхнул её за плечи, но она лишь подняла на него глаза, в которых на миг не было ни узнавания, ни связи с реальностью. — Скорее. Тебе нужно уйти отсюда.

— Поймали! Его поймали! — донеслись крики из толпы.

И тут взгляд Анны изменился. Она вырвалась из рук Ардэна и, не думая об опасности, подошла к краю балкона, посмотрела вниз. Руко Таш держал вырывающегося из его хватки человека в плаще.

— Привести его ко мне! — приказала Анна.

Вскоре преступника поставили перед ней на колени.

— Его подельник умер при попытке бегства. Он выстрелил в советницу из этого, — Войтан приподнял небольшой лук, который держал в руках.

Анна перевела взгляд на человека, стоявшего на коленях. Руко резким движением сдёрнул капюшон с его головы.

— Греш Анирьер, — узнала Анна знакомое лицо.

Племянник умершего короля Левинии. Когда‑то он клялся, что непременно отомстит ей. Люди Анны искали его после всех событий в Левинии, но так и не смогли найти. И вот он предстал перед ней — сломленный, но не раскаявшийся.

— Проклятая девка, — прошипел Греш и тут же закашлялся от удара Руко.

Анна резко подняла руку, не дав аргану ударить его снова.

— Зачем ты сделал это? — раздался за спиной Анны дрожащий голос регента Левинии — учителя и наставника Греша.

Греш бросил короткий взгляд на своего старого учителя, но тут же снова уставился на Анну. В его глазах не было раскаяния — только горькая, ядовитая обида, годами разъедавшая душу. Вокруг теснились стража, советники, придворные, а посреди этого круга стояла она — императрица Анна Аурелия, спокойная, будто сама непоколебимость, с короной, холодно сверкавшей в полуденном свете.

Преступник поднял голову и заговорил, и голос его звучал не как мольба, а как обвинение, отточенное годами ненависти:

— Ты разрушила всё, что было моим! Я убил короля и взошёл на трон — а ты лишила меня права править, встала на пути и не дала довершить начатое. Я доверился Астарину — и потерял королевство, а потом ты «освободила» земли, только не для меня, а чтобы возвести на престол мальчишку! Меня же ты превратила в изгоя, в предателя, чьё имя теперь — проклятие для народа. Если бы ты тогда не вмешалась, ничего этого не случилось бы!

— Где он?! — раздался яростный рёв Тавера.

Телохранитель императрицы стремительно шёл к ним. По одному его взгляду было ясно: он разорвёт на куски того, кто вогнал стрелу в тело его любимой. Увидев Греша на коленях, Тавер на мгновение замер, с силой сжав кулаки. Затем снова рванулся вперёд, но путь ему преградил Ардэн.

— Уйди, — прошипел Тавер, глядя старому другу в глаза.

— Ты сейчас не в себе, — тихо ответил генерал.

— Я всё равно убью его, и лучше бы тебе не мешать, — процедил Тавер.

— Мы обязательно с ним разберёмся, но не сейчас, — твёрдо стоял на своём Ардэн.

— Был бы ты таким спокойным, если бы Нина не прикрыла её? — прошипел Тавер, сверля взглядом генерала.

Ардэн не нашёл, что ответить. Он прекрасно понимал друга и знал, что тот прав. Если бы Нина не закрыла собой Анну, если бы та стрела попала в цель… Греш уже был бы мёртв.

— Ты погубила меня — и называешь это спасением, — продолжал изрыгать проклятия Греш, обращаясь к Анне. — Пусть же твоё «великое правление» будет отмечено моим проклятием: пусть каждый твой триумф отзывается эхом моего падения, а золото твоих дворцов горчит пеплом моего королевства. Ты спасла страну — но забрала мою жизнь, и в этом твоя победа… и моё вечное проклятье.

Анна шагнула вперёд, и вокруг будто стало тише — даже ветер, гулявший между колонн, словно замер. Её голос прозвучал негромко, но долетел до каждого угла:

— Скажи одно, Греш, прежде чем твой путь оборвётся: когда ты занёс лук, чтобы убить меня, ты хоть на миг вспомнил о других людях? О тех, кто не был ни королём, ни императором, а просто стоял рядом, чтобы поддержать? Ты видел её глаза, когда ранил её? Ты слышал, как она падала? Или в тот миг для тебя существовали только трон и месть?

Греш лишь стиснул зубы, не глядя на неё, будто сам вид Анны был ему невыносим.

Тогда она выхватила меч из ножен Тавера — сталь сухо звякнула, и этот звук прозвучал как приговор. Шаг, ещё один — и клинок вошёл в грудь преступника.

Анна склонилась к нему, не отводя взгляда, и тихо произнесла:

— Ты говорил, что я погубила тебя. Но ты забыл: ты сам выбрал путь, на котором не осталось места ни для чести, ни для сострадания. Ты отнял у меня не только право спокойно править — ты отнял мгновение, когда я думала, что потеряла Нину навсегда. Я не стану проклинать тебя в ответ. Пусть эта тишина будет твоей эпитафией.

Вокруг воцарилась глухая, звенящая тишина. Под множеством взглядов Анна выпрямилась и обернулась. Её глаза скользнули по толпе внизу. На лицах людей читались разные чувства: кто‑то видел в ней императрицу, которая в день коронации обагрила руки кровью; кто‑то — правителя, который сам свершил правосудие. В их взглядах было много мыслей, много сомнений, много страхов. Но Анне было всё равно. Она приняла эту ношу, и теперь будет идти по этому пути до конца.

— Праздник окончен, — сказала императрица ровным голосом и, не оглядываясь, молча ушла во дворец.

***

— К счастью, ранение оказалось не опасным, — с нескрываемым облегчением выдохнул Сайс, и в этом вздохе прозвучало столько облегчения, будто он только что удержал на плечах целую гору.

Анна прикрыла глаза, словно хотела спрятать за веками ту бурю, что рвалась наружу. Ардэн осторожно обнял её за плечи — движения его были сдержанными, почти незаметными, но в этом жесте читалась вся та тревога, которую он привык прятать за маской невозмутимого генерала. Он тоже сильно волновался о старой подруге — просто умел держать лицо лучше остальных.

— Как она сейчас? — тихо спросила Анна, голос её чуть дрогнул, будто сам вопрос стоил ей немалых усилий.

— Отдыхает. С ней Абби. Можете войти, но ненадолго. Сейчас для неё лучшее лекарство — сон, — спокойно, но твёрдо произнёс лекарь, будто очерчивал границу, за которую нельзя переступать, чтобы не потревожить хрупкое равновесие выздоровления.

Не успели Анна, Ардэн и Чоксо сделать и шага, как Тавер уже ворвался в комнату — стремительно, будто боялся, что если задержится хоть на мгновение, случится непоправимое. Ферухе тоже переживала за подругу, но осталась в покоях Анны вместе с Трэстом: её нынешнее состояние не позволяло ей метаться по дворцу, да и маленький принц нуждался в тепле и спокойствии. Чоксо пришёл лишь на минуту — удостовериться, что с Ниной всё в порядке, и тут же вернуться к жене и мальчику.

Когда они вошли, Тавер уже стоял у кровати, крепко сжимая руку Нины, опустив голову так, будто пытался удержать в себе весь тот страх, который грозил разорвать его изнутри. Абби и не думал скрывать своих чувств: глаза его давно опухли от слёз, а по пухлым щекам всё ещё катились новые, будто горе не собиралось отпускать его ни на миг. Для него хозяйка была целым миром — и мысль о том, что этот мир мог погаснуть, была невыносима.

— Ну чего вы все ведёте себя так, будто кто‑то умер? — даже сквозь боль и слабость Нина попыталась вернуть привычную язвительность, будто колкость была её щитом, за которым можно спрятаться от чужой тревоги.

— Ты хоть понимаешь, что действительно едва не умерла?! — голос Тавера сорвался, и в нём прозвучало всё, что он так долго держал в себе: гнев, страх, бессилие.

— Тц, но ведь не умерла, — недовольно буркнула Нина, резко вырывая руку из его хвата, и тут же скривилась от боли — резкое движение отозвалось острой вспышкой, заставившей её стиснуть зубы.