— Ваше высочество Эдир, замок полностью под нашим контролем. Все семьи, которые могли выступить против, — так же под контролем, — отчеканила Повелительница, словно докладывала о погоде, а не о падении целого государства. — Вижу, вы поймали наследного принца. А где же его жена и дети?

— Он пытался убежать в одиночку, — не скрывая разочарования, произнёс Эдир.

— Как же на тебя это похоже… — едва слышно добавила Повелительница, и в этих словах прозвучала не насмешка, а какая‑то горькая, почти семейная усталость.

Снова вспышкой мелькнуло в сознании Дамира: он уже слышал этот голос. Из‑за плохого освещения ему до сих пор не удавалось разглядеть её лица — она будто намеренно вставала так, чтобы оставаться в полутени, пряча черты в зыбкой границе света и тьмы. Но теперь смысл её слов наконец дошёл до него, тяжёлый и неотвратимый, как падающая скала: они взяли под контроль всю столицу. Никто не придёт на помощь. Это конец. Едва осознав это, Дамир почувствовал, как силы разом покинули его, будто кто‑то выдернул опору из‑под всего его мира.

В зал вошёл один из воинов — спокойный, собранный, будто не участвовал в захвате дворца, а просто вернулся с прогулки.

— Наследная принцесса и принцы были пойманы, — коротко отчитался он.

— Приведите их, — опередив Эдира, приказала Повелительница.

Эдир бросил на неё короткий взгляд. Он не собирался причинять вред детям. Да и не хотелось, чтобы племянники запомнили своего отца таким — жалким, униженным, сломленным. Но перечить Повелительнице он не осмелился.

Когда в зал втащили сопротивляющуюся Рошану с рыдающими детьми, Дамир едва удостоил их взглядом. В нём не было ни гнева, ни отчаяния — только пустота, холодная и гулкая, как в заброшенном колодце.

— Отец! — закричали дети, увидев его, и их голоса ударили по сердцу, как острые камни.

— Кто вы такие? Что вам надо?! — вопила Рошана, не замечая ничего вокруг, только свою ярость и страх. — Мой отец так этого не оставит! Вы заплатите…

Некоторое время Повелительница просто наблюдала за рыдающими детьми и бьющейся в истерике женщиной. Её люди, удерживавшие пленников, сохраняли полную невозмутимость — казалось, они вообще не способны испытывать какие‑либо эмоции, будто были не людьми, а частью самой стены, холодного камня дворца.

— Милые дети, — вдруг тихо произнесла Повелительница, и голос её прозвучал почти ласково, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее. — Хочешь ли ты их спасти, Дамир?

Эдир нахмурился и сделал шаг в сторону Повелительницы, но её люди тут же встали перед ним, преграждая путь, твёрдые и непроницаемые, как стена. В ответ соратники принца схватились за оружие — воздух в зале загустел от напряжения, от готовности к резне. Всё это очень не нравилось Эдиру. В их договоре о таком не было ни слова.

— Повелительница, — тихо позвал он.

— С детьми вы будете в порядке, — едва слышно произнёс стоявший рядом с ним мужчина, и в этом шёпоте прозвучала попытка удержать ситуацию на волоске.

Эдир посмотрел на него, потом снова на Повелительницу. Поколебавшись, он подал знак своим людям отступить.

— Я повторяю вопрос: хочешь ли ты, чтобы твои сыновья остались живы? — снова спросила Повелительница, и теперь в её голосе не было ни намёка на мягкость.

Дамир посмотрел в сторону плачущих, зовущих его сыновей. Есть ли в этом какой‑то смысл — пытаться торговаться, когда всё уже проиграно?

— Я могу оставить их в живых, если мне заплатят примерно… сто золотых, — сказала Анна, и в её тоне не было ни жадности, ни игры.

Ничего не понимающий Эдир увидел, как резко обернулся его брат. На лице Дамира был шок — такой откровенный, такой живой, что казалось, будто до этого мгновения он и вовсе не был человеком, а теперь вдруг ожил. Он вскинул голову, глядя на Повелительницу, и в его взгляде читался не просто ужас — а полное крушение картины мира. Что могло так шокировать человека, который только что потерял трон и свободу?

— Нет… Этого не может быть… — пробормотал Дамир, и слова его прозвучали не как отрицание, а как мольба к миру не быть таким жестоким.

Эдир всё больше терялся в происходящем — каждая новая деталь рушила привычную картину мира, и от этого внутри поднималась глухая, злая тревога. Ему это не нравилось: он привык держать ситуацию в руках, видеть, кто друг, кто враг, понимать правила игры. А сейчас правила будто стёрлись, и он стоял посреди руин собственной уверенности, не зная, куда шагнуть.

Повелительница сделала шаг вперёд — и теперь её лицо оказалось полностью в свете факелов. Тени, так старательно прятавшие её черты, рассеялись, обнажив то, что до этого таилось в полумраке.

Глядя на Дамира, Эдир вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Ему показалось, будто перед ними не живая женщина, а призрак — тот самый, что приходит к людям не для того, чтобы утешить, а чтобы напомнить о старых долгах и несделанном.

— Ты?! — выкрикнул Дамир, и голос его сорвался, став чужим, ломким, как сухая ветка под ногой. — Нет… Ты ведь умерла! Этого не может быть… Ты мертва!

В этих словах не было гнева — только отчаяние человека, столкнувшегося с чем‑то, что ломает саму основу реальности. Он смотрел на неё так, будто надеялся, что если будет смотреть достаточно долго, она растает, растворится в воздухе, окажется игрой света и страха. Но она не исчезала. Она стояла здесь — настоящая, твёрдая, живая. И от этого становилось только страшнее.

***

Анна с мрачным наслаждением вглядывалась в искажённое страхом лицо Дамира. Как долго она ждала этого мгновения — годами, ночами, когда в тишине к ней возвращались старые обиды, острые, будто осколки стекла. Когда‑то, в другой жизни, она была влюблена в этого человека, верила каждому его слову, каждой улыбке. Теперь он не вызывал в ней ни капли тепла — лишь холодную смесь жалости и презрения. Сидящий прямо на полу, лишённый всякой гордости, он казался ей жалкой тенью того мужчины, которым когда‑то притворялся.

В этот миг Анна будто вернулась в прошлое — в кабинет своего отца, где когда‑то она сама сидела на полу, с мольбой и надеждой глядя на жениха. Тогда в её глазах ещё жила вера, а теперь в них плескалась только горькая правда.

Она наблюдала за Дамиром, не замечая, каким ошеломлённым, почти оцепеневшим взглядом смотрит на неё Эдир. Второй принц никогда прежде не видел принцессу Иррилии и не мог знать, что перед ним — бывшая наречённая его старшего брата. Он переводил взгляд с Дамира, без конца повторявшего: «Этого не может быть», — на Повелительницу и обратно, но вмешиваться не рисковал: воздух в зале стал тяжёлым, густым, словно перед грозой, и любое неосторожное слово могло вызвать бурю.

— А ты и рад был услышать, что твоя бывшая наречённая умерла, — проговорила Анна, и в её голосе не осталось ни следа былой нежности, только сталь. — Через сколько ты женился? Полгода? Год?

Под этим всё ещё не верящим, застывшим взглядом Дамира Анна подошла к Рошане. Та, ещё недавно сыпавшая угрозами и проклятиями, теперь не могла выдавить ни слова. Сжавшись, она смотрела на Повелительницу с диким, животным страхом, будто перед ней стояла не женщина, а сама смерть. Анна усмехнулась — усмешка вышла горькой, почти болезненной.

Её взгляд скользнул к вырезу платья Рошаны и замер на небольшом медальоне на простой серебряной цепочке. На первый взгляд — ничего особенного. Но Анна узнала его с первого взгляда, едва увидев. Сердце её на мгновение сжалось, будто кто‑то стиснул его ледяной рукой. Это был её медальон — подарок отца, герб королевского рода. Тот самый, который Чоксо снял с её шеи, когда они бежали от работорговцев, когда мир рушился вокруг, а впереди была только тьма.

— Откуда он у тебя? — спросила Анна и дрогнувшей рукой коснулась украшения.

Рошана вздрогнула, когда пальцы Повелительницы слегка задели её кожу. Она по‑прежнему не могла вымолвить ни слова, только смотрела широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Я задала вопрос, — твёрдо повторила Анна, и от этой твёрдости по залу будто пробежал ледяной сквозняк.