— А вот и ты, брат, — произнёс Эдир, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства — только странная, горькая усталость.

— Изменник, — процедил сквозь зубы Дамир, и каждое слово было как удар, но удар в пустоту.

Эдир ничего не ответил. Неспешным шагом он приблизился к трону и провёл рукой по его спинке — там, где были выбиты слова, из поколения в поколение служившие девизом королевской семьи.

— Ты помнишь, когда мы были детьми, отец посадил нас к себе на колени и произнёс эти слова: «Тот будет править всем Сорином, кто душу и кровь свою отдаст народу», — тихо, с грустью в голосе произнёс Эдир. — Тогда ты поклялся, что станешь самым достойным из королей и сделаешь всё ради народа. Ты был таким серьёзным… Я, глядя на тебя, сжал кулаки и сказал, что буду твоим помощником. Жаль, что наши клятвы так и остались всего лишь пустыми словами.

Эдир обернулся и посмотрел на брата. Дамир не сводил с него взгляда, и в этом взгляде плескалась такая жгучая ненависть, что она казалась почти осязаемой — словно тонкая, острая нить, натянутая между ними и готовая вот‑вот лопнуть, рассекая воздух.

— Ты отдал нашу страну Аджерхану! Ты наплевал на свой народ, отвернулся от людей, нуждавшихся в помощи! Из‑за своей жадности и глупости предал то, что должен был защищать! — голос Эдира звенел, как туго натянутая струна, готовая порваться от напряжения.

Дамир рассмеялся — сухо, резко, без капли веселья. Стоявший за его спиной граф Антан скривился, будто от дурного запаха. Он даже не пытался скрыть своего презрения к наследному принцу: его лицо исказилось в гримасе, в которой смешались скука и брезгливость.

— Как был глупым щенком, так им и остался, — сплюнул Дамир прямо под ноги Эдиру. — Кто, по‑твоему, спас страну тогда? Мы были на грани выживания! Только благодаря моему договору с Аджерханом нам удалось удержаться на ногах! Где же тогда был ты? Чем занимался? Совсем скоро вся Иррилия будет под властью Сорина! Белокаменная, богатая Иррилия станет частью Сорина. По‑твоему, это ничего не стоит? Ради кого я это делал, как не для народа? А что сделал ты?

— Принц Эдир был тем, кто кормил людей! Тем, кто проливал свою кровь во время восстания на западе! Он договаривался с торговцами зерном, выбивал каждую меру, каждую горсть, чтобы в домах не гасли огни и дети не ложились спать голодными! — вперёд шагнул один из людей Эдира.

Это был простой выходец из народа, но годы рядом со вторым принцем закалили его, сделали твёрдым, как кремень. Он давно стал не просто соратником, а лучшим другом, знал все тяготы и решения Эдира не понаслышке, а по собственному опыту, прожитому бок о бок.

Эдир положил руку на плечо своему товарищу — лёгкое, сдержанное движение, в котором читался и призыв к спокойствию, и тихая благодарность. Даже граф Антан вдруг посмотрел на второго принца иначе — не как на мальчишку, играющего в заговорщика, а как на человека, за которым стоят реальные дела.

— Всё, что он сказал… правда? — вдруг спросил Дамир, глядя на брата, будто впервые увидел в нём не соперника, а кого‑то, чьи поступки имели вес.

— Это неважно, — качнул головой Эдир. — Сейчас речь идёт о другом. Вакхалийцы чувствовали себя хозяевами на нашей земле. Стража по твоему приказу ничего не делала. Смотрела в сторону, пока наших людей унижали прямо на улицах.

— Только поэтому ты решил предать страну и собственную семью? — гневно выкрикнул Дамир, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и боль человека, который считал, что действует ради общего блага, а теперь вдруг увидел всё это чужими глазами.

За окном вновь прокатились крики — резкие, панические, будто город наконец проснулся и осознал, что тонет. Эдир коротко кивнул графу Антану, и тот, прихватив своих людей, ушёл проверить, что происходит. Второй принц подозвал одного из своих соратников, и тот молча подал ему тонкую стопку бумаг. Эдир резким движением бросил их прямо под ноги Дамиру.

— Развяжите ему руки, — приказал он, и в этой команде не было ни злорадства, ни торжества — только холодная необходимость.

— Что это? — спросил Дамир, опуская взгляд на бумаги, будто боялся увидеть в них то, что давно подозревал, но не хотел признавать.

— Твой брачный договор, — коротко ответил Эдир.

Лицо Дамира мгновенно изменилось: краска схлынула, черты заострились, а глаза расширились, словно он вдруг увидел перед собой не листы пергамента, а саму пропасть, в которую рушилась его власть. Он переводил взгляд с бумаг на брата и обратно, будто надеялся, что буквы исчезнут, растворятся, окажутся дурным сном.

— Где?.. — прохрипел он.

— Где и как я его раздобыл, тебя волновать не должно, — грубо оборвал его Эдир. — Важным является содержание договора.

— Это… это всё неважно. Всего лишь бумага. Никто…

— Бумага?! — Эдир резко шагнул вперёд, и его голос ударил, как хлыст. — Ты продал страну! Большая половина территории Сорина должна отойти лорду Гентеру Холсу, предателю Иррилии!

— Всё это неважно! — качал головой Дамир, уже не крича, а почти умоляя поверить ему. — Едва Аджерхан умрёт, этот документ станет недействительным!

— Ты совсем идиот, — Эдир на мгновение прикрыл глаза, будто пытался удержать внутри себя бурю, готовую вырваться наружу.

— Всё равно это не имеет значения! — Дамир снова гнул свою линию, цепляясь за последние аргументы, как утопающий за соломинку. — Никто не поддержит тебя! Тебя не признает аристократия как следующего короля. Ты…

Он оборвал фразу на полуслове. Звук, ворвавшийся в зал, был настолько чуждым среди звона стали и человеческих криков, что заставил всех замереть. Это был волчий вой — протяжный, низкий, проникающий под кожу.

Губы Эдира тронула едва заметная усмешка — не весёлая, а горькая, словно он сам не до конца верил, что решился на это.

— К твоему сожалению, у меня есть хороший друг, который помог мне всё это осуществить. И он же дал мне совет, — Эдир склонился к брату и тихо, почти шёпотом, произнёс ему на ухо: — Если аристократия мешает, её нужно всего лишь убрать.

Волчий вой раздался снова — на этот раз намного ближе, будто стая уже стояла у самых ворот дворца, выжидая лишь знака. За спиной коленопреклонённого Дамира послышались размеренные шаги. Старший принц почувствовал, как по спине пробежали мурашки, холодные и острые, словно ледяные иглы.

— А вот и мой друг, — улыбнулся Эдир и отступил в сторону, словно отходил от края сцены, уступая место чему‑то куда более грозному.

Из‑за спины Дамира вышел огромный белый зверь. Шерсть его отливала в полумраке залы жемчужным светом, а глаза горели холодным, нечеловеческим огнём. От неожиданности Дамир дёрнулся, не сумев удержать равновесия, и тяжело осел прямо на пол, будто земля вдруг ушла из‑под ног. Широко распахнутыми глазами он смотрел на волка, замершего напротив, — на этого живого призрака легенд, который теперь был до ужаса, до дрожи реален.

Рядом со зверем остановилась невысокая девушка. За её спиной, словно высеченные из камня, замерли двое мужчин в одежде наёмников — без лишних движений, без суеты, будто сами тени подчинялись их воле. Волк… Девушка… Белый волк… Пазл в голове Дамира наконец сложился, щёлкнул на место, как зубцы замка, и от этого щелчка по коже пробежал ледяной холод.

— Ты… Повелительница Аркахаллы? — прохрипел он, не веря собственным глазам.

Наверное, каждый на материке хоть раз слышал об этой девушке и её звере. Её так и прозвали — Белой Волчицей. И теперь это имя звенело в ушах Дамира, как приговор.

— Рада встрече, ваше высочество, — сверкнув глазами, улыбнулась Повелительница.

Отчего‑то это обращение показалось Дамиру смутно знакомым — будто он уже слышал его когда‑то, в другой жизни, в другом сне. Он невольно дёрнулся. Волк тут же глухо зарычал, оскалив зубы, и звук этот прокатился по залу, как раскат грома. Дамир замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла. Повелительница спокойно положила руку на голову зверя — и рычание стихло, растворилось в воздухе, будто его и не было.