***

Повелительница сидела в своей палатке, погружённая в тишину, нарушаемую лишь редким шорохом пергамента да отдалёнными голосами лагеря. Сквозь плотную ткань доносился гул прибытия войска — топот копыт, сдержанные команды, скрип кожаной упряжи. И вот один из людей Руко, чуть склонив голову, объявил о прибытии союзного отряда. А вскоре в проёме входа появилась и сама принцесса Маолан.

Её лицо озарилось лёгкой, искренней улыбкой, едва она увидела Анну.

— Вас можно поздравить? — спросила она, и в её голосе звучала неподдельная теплота — так поздравляют с чудом, с чем‑то светлым и редким.

За спиной Анны Тавер вдруг сделал страшные глаза и принялся быстро-быстро мотать головой, будто пытался передать без слов целую бурю предупреждений. Маолан тут же нахмурилась, и улыбка сползла с её лица, как тает утренний иней под первым лучом солнца. В её воображении пронеслись самые мрачные картины: младенцы редко выдерживали суровые условия походов, а уж в обстоятельствах, подобных этим… Да и сама Повелительница выглядела не как женщина, только что познавшая радость материнства, — в её чертах застыла холодная, выжженная усталость, в глазах не было ни блеска, ни облегчения.

Принцесса неловко закашляла, пытаясь скрыть неловкость, и поспешила сменить тему.

— Полагаю, вы устали после долгого пути, — ровно произнесла Анна, словно не слыша вопроса, и голос её прозвучал не грубо, а так, как говорят люди, привыкшие прятать боль за деловитостью. — Отдохните. Вечером мы обсудим последние детали.

Маолан ничего не оставалось, кроме как коротко кивнуть и, стараясь не выдать своего замешательства, покинуть палатку. Она успела отойти лишь на несколько шагов, когда её догнал Тавер.

— Я помогу вам обустроиться, — улыбнулся он, но улыбка эта была натянутой, не той, что рождается от радости, а той, что надевают, чтобы скрыть тревогу.

Некоторое время они шли через лагерь молча. Вокруг кипела жизнь: сновали воины, перекликались дозорные, лошади фыркали и встряхивали гривами. Охрана Маолан отстала на несколько шагов — достаточно, чтобы дать им возможность говорить спокойно, без лишних ушей.

— Принцесса, я могу обратиться к вам с просьбой? — первым нарушил тишину Тавер, и теперь в его голосе не было ни улыбки, ни легкомыслия — только серьёзность, тяжёлая, как стальной клинок.

— Конечно, — коротко кивнула Маолан, глядя прямо перед собой.

— Ничего не спрашивайте и не говорите о ребёнке. Всё довольно сложно. Сейчас лучше всего сделать вид, что его и вовсе не существовало, — произнёс Тавер без капли улыбки, и слова его прозвучали не как просьба, а как клятва, которую он давал не только ей, но и самому себе.

Они остановились, уступая дорогу варгалу, который вёл двух лошадей; животные нетерпеливо переступали, будто чувствовали напряжение, повисшее в воздухе.

— Он хотя бы жив? — не удержалась Маолан. Вопрос сорвался с её губ сам собой, тихий, почти шёпот, но в нём была вся её человечность — не любопытство, а сочувствие, желание убедиться, что хоть что‑то осталось целым в этом мире, полном потерь.

— Да, — коротко ответил Тавер. — Но я повторюсь: всё сложно. Поэтому…

— Не нужно, — перебила его принцесса, мягко, но твёрдо. — Я всё поняла. В конце концов, это и вовсе меня не касается. Со своей стороны обещаю, что от меня никто и слова не услышит об этом. А ещё я предупрежу сестру. Пусть она тоже хранит молчание.

Тавер на мгновение прикрыл глаза, будто с его плеч свалился тяжёлый груз, и поклонился — не по уставу, а искренне, от всей души.

— Спасибо за понимание, — проговорил он, и в этих словах было больше благодарности, чем во всех пышных речах, какие только можно произнести.

***

Вот уже полгода король Сорина был прикован к постели — болезнь лёгких медленно, но неумолимо высасывала из него силы. С каждым днём его дыхание становилось всё тяжелее, а придворные, стараясь не выдавать тревоги, всё чаще переглядывались и готовились к худшему. В эти смутные дни бремя правления целиком легло на плечи старшего сына и наследника — Дамира Сойрэна.

И надо признать, дела в Сорине шли неплохо. Урожай выдался щедрым, торговля процветала, налоги оставались посильными, не ложась непосильным грузом на плечи простых людей. Но тень над страной всё же нависла — и имя ей было «соседи».

Сорин делил границы с тремя государствами: Альдором, Вакхалией и Иррилией. Альдор, страна тысячи храмов, казалась почти благословением среди беспокойных соседей. Во главе стоял Верховный, а почти половина населения носила сан священнослужителей. Они редко вмешивались в чужие дела, предпочитая сохранять нейтралитет и наблюдать за бурями мира из‑за высоких стен своих святилищ. О более спокойном соседе и мечтать не стоило.

С Вакхалией ситуация была сложнее. Двадцать лет назад страна раскололась надвое: два брата не смогли договориться и разделили степную державу. Та часть, что граничила с Сорином, управлялась старшим братом и вела себя сдержанно, не доставляя особых хлопот. Но вторая половина, под властью Аджерхана, была источником постоянных бед. Аджерхан не просто считал себя властелином Иррилии — он явно засматривался и на Сорин. И виной тому был сам Дамир: женившись на дочери Аджерхана, он невольно дал тому повод помыкать собой. Подчинённые Аджерхана вели себя в Сорине как хозяева, и каждый день Дамиру приносили жалобы на их дерзость и произвол. Он разбирался с ними, как мог, пытался говорить с самим Аджерханом, но тот лишь усмехался в ответ, словно забавляясь его бессильной яростью. И Дамиру приходилось терпеть эти унижения — ради великой цели: получить в будущем не только Сорин, но и Иррилию.

У Аджерхана не было наследника мужского пола. Семь дочерей, ни одного сына. Самой младшей исполнилось пять. Когда родилась четвёртая, Аджерхан в приступе ярости и разочарования убил собственную жену. После у него были наложницы, но ни одна не смогла подарить ему сына. А пять лет назад девушки и вовсе перестали беременеть от него. Лекари вынесли приговор: Аджерхан больше никогда не станет отцом. Теперь наследницей считалась его старшая дочь — та самая, на которой был женат Дамир. Принцу пришлось немало потрудиться, чтобы Аджерхан признал его право на это наследие, и немалую роль сыграло то, что у Дамира и Рошаны уже было двое сыновей. Остальные внуки Аджерхана либо умерли, либо росли слабыми и болезненными. И лишь немногие знали, что это не случайность. Бесплодие Аджерхана и слабое здоровье его потомков — дело рук самого Дамира.

«Что поделаешь, мне нужна Иррилия», — откинувшись на спинку кресла, устало подумал принц, и эта мысль не терзала его совестью, а звучала как холодный, неизбежный расчёт.

План по объединению Сорина и Иррилии зрел в его голове задолго до того, как на трон Иррилии взошёл Аджерхан. Тогда у прежнего короля была дочь и маленький сын. Принцесса Трианна Аурелия Рейнвардж… Дамир до сих пор помнил её: алеющие от смущения щёки, опущенные ресницы, пухлые алые губы и волосы, будто сотканные из лунного света. В тот день, когда Иррилию захватил Аджерхан, Дамиру удалось сорвать с её губ первый и последний поцелуй. А на следующий день он увидел её уже сломленной, избитой, превращённой в игрушку нового владыки. Её взгляд, полный безмолвной мольбы, ещё долго преследовал его в снах. Он мог бы выкупить её, собрать силы и отбить Иррилию, вернув трон единственному выжившему члену королевской семьи. Но в тот момент Сорин сам балансировал на грани катастрофы: долгая засуха почти уничтожила урожай, торговля замерла, недовольство народа росло, и страна стояла в шаге от голода. Всё это скрывали, но меры требовались срочные. И Дамир выбрал тогда путь, который казался самым быстрым и надёжным: союз с Аджерханом. Ради своей страны и своего народа.

В дверь раздался стук, и, не дожидаясь разрешения, в кабинет вошла принцесса Рошана.

— Дорогой супруг, вам пришло послание от моего отца. Его доставили только что, — произнесла она, протягивая запечатанный свиток.

Дамир натянул на лицо приветливую улыбку. Поначалу Рошана была тихой и робкой, старалась не попадаться мужу на глаза без нужды и боялась предстать перед ним в невыгодном свете. Но, быстро поняв, что любые её поступки, будь они разумными или нет, Дамир будет молча терпеть, лишь бы не портить отношения с Аджерханом, она раскрыла своё истинное лицо. Как мать и жена она была безупречна, но как будущая правительница — слишком легкомысленна и недальновидна.