— Вы верно подумали, — словно прочитав её мысли, продолжила Маолан с лёгкой полуулыбкой, в которой не было ни насмешки, ни гордости — только спокойная констатация факта. — Я — старшая дочь королевы, её наследница. А это моя сестра — Балин Каристан.

— Почему вы вчера приходили вместе с царём? — спросила Анна, не позволяя себе отвлечься на титулы.

— Конечно же, из любопытства, — хищно улыбнулась принцесса, и в этой улыбке мелькнуло что‑то от охотничьего азарта. — Нам было любопытно взглянуть на самую известную женщину материка. Вы ведь легендарная Белая Волчица.

На эти слова, произнесённые с едва уловимым сарказмом, Анна не ответила. Она лишь чуть приподняла бровь — лёгкий, почти незаметный жест, означавший: «Продолжайте. Я слушаю».

— Мы находимся с визитом здесь уже довольно давно, — спокойно пояснила Маолан, будто и не было никакой колкости. — Видите ли, мы с Аналисием — давние друзья. А моя сестра обручена с ним с самого рождения.

Тут Анна уже не смогла сдержать удивления.

— И вы так спокойно слушали, как он предлагал другой выйти за него? — обратилась она к младшей принцессе.

Балин лишь пожала плечами — просто, без показной отрешённости, словно речь шла о чём‑то обыденном.

— Наш брак договорной, — проговорила она. — Мы ладим с Аналисием, но не испытываем друг к другу нежных чувств. Поэтому ещё в детстве договорились, что, если возникнет шанс связать себя узами брака с другими, мы не будем в обиде.

«Очень интересные отношения», — пронеслось в голове у Анны. В её мире, где каждый союз был сделкой, где чувства прятали за титулами и выгодами, такая договорённость казалась почти невероятной — и в то же время пугающе разумной.

— Так зачем принцессы Фринстана хотели меня видеть? — вернулась она к главному.

— Вчера мы заметили на вашей руке метку, — пояснила Маолан. — В Фринстане её называют меткой богини.

Анна подалась вперёд, и в этом движении сквозила не столько нетерпеливость, сколько острая, почти болезненная потребность понять.

— Но что это значит?

— Позвольте ещё раз взглянуть на вашу руку, — попросила Балин.

Анна молча задрала рукав. Балин подошла ближе, её взгляд вопросительно скользнул по лицу Повелительницы — она спрашивала разрешения даже этим взглядом. Анна едва заметно кивнула.

Руки младшей принцессы оказались горячими и сухими, будто впитавшими в себя жар пустынных ветров. Балин что‑то прошептала — тихие, неразборчивые слова, похожие на шёпот ветра в сухой траве. И вдруг метка на коже Анны вспыхнула, проявившись для всех: витиеватый узор, будто вытканный из теней и света, заиграл на её коже, словно живой.

Принцесса внимательно осмотрела знак, осторожно коснулась его кончиками пальцев — и тут же резко отступила. Метка исчезла, растворившись в обычной коже, будто её и не было. Сёстры переглянулись — в этом коротком обмене взглядами уместилось больше слов, чем они успели произнести за всё время разговора.

— Вы объясните мне, что это? — не выдержала Анна, и в её голосе впервые проскользнула нотка раздражения: ей не нравилось быть пешкой в чужой игре, не понимая правил.

— Прошу прощения, — мягко улыбнулась Маолан, словно пытаясь сгладить неловкость. — Просто я не думала, что когда‑нибудь увижу наиран.

— Наиран? — повторила Анна, пробуя незнакомое слово на вкус, будто оно могло обжечь язык.

— Дева из пророчества? — вдруг подал голос Чоксо, и в его вопросе прозвучала не просто догадка — в нём слышалось знание, пришедшее из древних сказаний.

Старшая принцесса медленно кивнула. Анне не нравилась эта ситуация: она чувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва, а перед ней расстилается густой туман, скрывающий всё, что лежит впереди. Принцессы говорили обрывками, словно боялись сказать лишнее, и от этого напряжение в комнате становилось почти осязаемым.

— Не нужно злиться, Повелительница, — по‑доброму улыбнулась Маолан, заметив, как потемнели глаза Анны от сдерживаемого раздражения. — Вы имеете право знать всё.

Анна смотрела на сестёр и не могла отделаться от странного чувства: действительно ли перед ней те самые прославленные воительницы, о которых ходили легенды? По слухам, дочери Арабы были похожи на диких хищниц из Варгалы — безжалостных, беспощадных, для которых чужая жизнь не стоила и ломаного медяка. Но эти женщины говорили с ней спокойно, без вызова, без показной силы. В них чувствовалась сталь, но она была скрыта под слоями воспитания и достоинства.

— Позвольте пояснить, — продолжила старшая принцесса, и голос её стал тише, будто она собиралась поведать не просто историю, а священное предание, которое доверяли лишь избранным. — В Фринстане существует одно древнейшее пророчество, которое каждый житель нашей страны впитывает с молоком матери.

Маолан посмотрела на младшую сестру, и та, едва заметно кивнув, заговорила — тихо, вкрадчиво, так, что каждое слово падало в тишину, словно капля воды в тёмный колодец:

— В час, когда луна окрасится в цвет запёкшейся крови, а ветры с севера принесут пепел угасших городов, явится дева, избранная самой богиней.

Не будет на ней ни золотых корон, ни шёлковых одежд — лишь простой плащ, потемневший от дождя и пыли дорог. Но на левом предплечье её, словно выжженный не огнём, а самим светом, проступит золотой знак — тонкий узор, будто вытканный из лучей заходящего солнца: сплетение венца и терна, символа милости и жертвы. Он не будет гореть огнём, не будет слепить взором, но всякий, в ком жива память о богах, узрит его сразу — ибо знак этот виден не глазам, а душе.

В её глазах не будет слепой веры, но будет знание, горькое, как полынь, и твёрдое, как кремень. Правая рука её будет держать клинок, закалённый не в кузне, а в слезах, левая — протягиваться к тем, кто пал, чтобы поднять их. Там, где она ступит, земля перестанет стонать, а камни раскроются, являя скрытые тропы. Но цена её пути — не слава и не почести: с каждым шагом она будет терять частицу себя, словно отдавая миру осколки собственной души.

У девы будет особый дар: слово её станет якорем для клятв, данных именем богов. Любой, кто даст ей божественную клятву и нарушит её, встретит свою погибель — не от руки девы, не от меча или яда, а от самой клятвы, обернувшейся против клятвопреступника. Молния ударит в чистое небо, река потечёт вспять на один миг, тень сама схватит за горло — мир ответит на предательство, ибо богиня вплела свою волю в каждое произнесённое слово. И никто не сможет укрыться от этого возмездия: ни за высокими стенами, ни под личиной чужого имени, ни за спинами воинов.

Когда три звезды падут с небес и сольются в одну, дева встанет между светом и тьмой. И если сердце её не ожесточится, если она сумеет услышать шёпот тех, кого уже нет, и крик тех, кто ещё не родился, — тогда рассвет взойдёт над разорёнными землями. Но если дрогнет хоть на миг, если выберет власть вместо служения, — то даже богиня не сможет удержать над миром завесу.

Знаки будут просты и незаметны для равнодушных: капля росы на сломанном мече, тень птицы, летящей против ветра, и слово, сказанное шёпотом в пустой комнате. Тот, кто увидит их, — поймёт. Тот, кто услышит, — поверит. А тот, кто отвернётся, — станет частью тьмы, что ждёт своего часа.

Такова воля богини: избранная придёт не как спасительница, обещанная в молитвах, а как буря, которую никто не звал, но без которой мир обратится в прах. Золотой знак на её левом предплечье будет вечным напоминанием: она — ключ и печать, надежда и приговор, и сама земля склонится перед истиной её пути.

И имя той девы — Наиран.

Когда принцесса договорила, в комнате повисла такая тишина, что Анна услышала собственное дыхание — прерывистое, сдавленное, будто кто‑то сжимал ей грудь железной рукой. Она и не заметила, как затаила дыхание, а теперь, выпустив воздух, словно очнулась от тяжёлого сна — только вот пробуждение не принесло облегчения.

Взгляд её намертво прирос к собственному предплечью. Золотой узор, витиеватый, будто сотканный из света и тени, лежал на коже, холодный и в то же время обжигающий. Сплетение венца и терна. Именно так она всегда мысленно называла этот причудливый рисунок, даже не понимая, откуда взялось это сравнение. Теперь оно звучало как приговор.