Уронив голову на руки, Анна перестала смеяться. Тишина, наступившая после взрыва эмоций, показалась ещё более гнетущей.

— Чоксо, — позвала она, даже не сомневаясь, что он услышит её. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — У Сайса появилась крыса. Разберись.

Ту ночь она провела одна. Сославшись на усталость и плохое самочувствие, Анна отправила Джарефа назад. И дело было не в угрозах его отца — над этими словами она действительно хотела смеяться. Нет, конечно… Но всегда есть это пресловутое «но». Оно таилось где‑то глубоко внутри — в том уголке души, который она так старательно прятала даже от самой себя. В нём жила мысль: а что, если старик прав? Что, если она действительно играет с чувствами молодого человека, не давая взамен ничего, кроме ночей, которые утром превращаются в пепел?

Анна закрыла глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Но они, словно тени, уже проникли в сознание и теперь ждали своего часа.

***

Джареф всё отчётливее ощущал, как его госпожа отдаляется — словно между ними постепенно возводилась невидимая стена, кирпич за кирпичом. Она никогда не принадлежала ему целиком — он знал это с самого начала и принял как данность. Даже той малой толики внимания, которой она изредка одаривала его, хватало, чтобы сердце наполнялось теплом, а душа парила над дворцовой суетой. Но в последнее время он не получал даже этого.

Их совместные ночи прекратились — без объяснений, без намёков. Анна всё чаще ссылалась на занятость: срочные доклады, неотложные встречи, важные переговоры. Она отсылала его даже днём — коротко, почти рассеянно, с улыбкой, которая больше не достигала глаз. Джареф пытался поймать момент, остаться с ней наедине: поджидал у дверей кабинета, ловил взгляды в толпе придворных, искал встречи в переходах дворца. Но всё напрасно.

Он понимал, что времена действительно тяжёлые: угрозы с границ, проблемы с поставками, заговоры и интриги. Но даже в самые мрачные дни Анна, если хотела, находила хотя бы минутку — короткий разговор, лёгкий жест, едва заметную улыбку. Что же изменилось теперь? Что отдалило её от него? В груди поселилась тупая, ноющая боль — не обида, а тревога, неясное предчувствие чего‑то неизбежного.

Молодой министр Коэф бросал на неё пытливые взгляды — то украдкой, то почти открыто, надеясь поймать ответный взгляд. Но Анна не обращала на них никакого внимания. Она знала, что он всё это время ищет с ней встречи наедине, и в глубине души понимала: нужно по‑хорошему с ним поговорить, всё объяснить. Избегая проблемы, она не заставит её исчезнуть сама собой — эта мысль терзала её, но каждый раз, когда она решалась заговорить, слова застревали в горле, словно кто‑то зажимал ей рот невидимой рукой.

А вскоре стало и вовсе не до дел душевных.

На очередном совете к стоящему у дверей Таверу подошёл воин из Золотого отряда и что‑то тихо сказал ему. В одно мгновение с лица телохранителя сползла маска скуки и безразличия. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он коротко кивнул воину, отпустил его и тихим, почти неслышным шагом приблизился к своему напарнику, который стоял неподалёку от Повелительницы.

Слушая очередной монотонный доклад, Анна краем глаза наблюдала за своими телохранителями. Эти двое до сих пор не нашли общего языка — их противостояние было очевидным, почти осязаемым. Тавер, в силу своего характера, не мог упустить возможности задеть Чоксо: то колкость бросит, то ехидную реплику пустит. Вакхалиец держался стойко, не поддаваясь на провокации. Тогда Тавер решил изменить тактику и стал в открытую флиртовать с Ферухе — и вот этого Чоксо уже не мог стерпеть. Таверу того только и надо было: он наслаждался каждой минутой чужой злости, ловил её, как драгоценный трофей.

Но сейчас, когда они так серьёзно о чём‑то разговаривали, стало ясно: случилось что‑то действительно серьёзное. Воздух в зале словно сгустился, наполнился напряжением, будто перед грозой, когда первые молнии уже разрезают небо.

Мужчины закончили обмен репликами, и Чоксо тут же поспешил к Повелительнице — его шаги звучали твёрдо, почти тревожно.

— …Таким образом, мы получили желаемый результат, — монотонно читал свой доклад один из министров. — Поэтому мы предлагаем поднять сбор на приграничные укрепления.

— Принимается, — резко сказала Анна, резко поднимаясь на ноги.

Выступающий министр запнулся на полуслове, подавился воздухом и закашлялся. Все присутствующие в изумлении уставились на Повелительницу. Они привыкли, что советы могли длиться часами: Анна придиралась к каждому слову, разбирала каждый пункт, взвешивала все «за» и «против», требовала уточнений, уточнений и ещё раз уточнений.

И вот так вот быстро с чем‑то согласиться — это было совсем не в её привычках. В зале повисла тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать руками.

— На сегодня совет окончен. Все свободны, — отчеканила она.

Придворные зашевелились, зашептались, задвигали стульями. А дальше все присутствующие имели честь лицезреть то, как быстро, едва ли не бегом, Повелительница покидала зал совета. Её плащ развевался за спиной, словно знамя перед битвой. Телохранители, хмурые, как грозовые тучи, шли за её плечами — два силуэта, готовые в любой момент встать на защиту своей госпожи.

Джареф остался стоять у колонны, глядя ей вслед. В груди что‑то сжалось — не от обиды, а от тревоги. Что‑то надвигалось. И он чувствовал: это «что‑то» изменит всё.

***

Маленький дворик в задней части дворца, обычно оживлённый и полный суеты — здесь слуги перекидывались шутками, стражи отдыхали между дозорами, — сейчас был почти пуст. Его окружили члены Золотого отряда: суровые, в блестящих доспехах, они отгоняли всех зевак, не давая и близко подойти. Воздух казался тяжёлым, пропитанным тревогой и чем‑то ещё — острым, металлическим запахом крови.

Глава отряда и всей столичной стражи тоже находился здесь. Дэниз стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и ждал появления Повелительницы. Он был абсолютно уверен: она придёт, едва информация дойдёт до её ушей. В этом он не сомневался — Анна никогда не отворачивалась от правды, какой бы жестокой она ни была.

— Дэниз, — раздался женский голос за его спиной.

— Повелительница, — глава Золотого отряда склонился, приветствуя свою госпожу, и выпрямился, встретив её взгляд.

— Рассказывай, — коротко приказала она, и её голос прозвучал холодно, почти бесстрастно. Но глаза, впившиеся в картину перед ней, выдавали напряжение.

Анна сделала шаг вперёд — и неприятная горечь появилась во рту. Один из воинов Дэниза держал под уздцы храпящую лошадь бурой масти — таких использовали большинство аркахалонских воинов. Вся спина животного была залита кровью, тёмной, почти чёрной на фоне шерсти. Чуть в стороне на земле лежал её всадник. Обезглавленное и изуродованное тело мало чем походило на человеческое: конечности вывернуты, одежда разорвана, доспехи помяты. Рядом с телом находилась и голова несчастного. Судя по одежде и доспехам, это был один из воинов Ардэна Таджа.

Сердце Анны сжалось, но она ничем не выказала своего состояния. Лицо осталось бесстрастным, только пальцы чуть сильнее сжали край плаща.

— Утром эту лошадь обнаружили около восточных ворот столицы, — начал докладывать Дэниз, стараясь говорить ровно, но в голосе слышалась скрытая ярость. — Ребята осмотрели всё вокруг, но никого постороннего не нашли.

— Или они просто не увидели их, — хмуро отозвался Тавер за спиной Анны. Он подошёл ближе к трупу, склонился, внимательно разглядывая детали. — Это дело рук варгалов. Их любимая форма казни — отрубание головы и отрезанные гениталии во рту.

Носком сапога Тавер легонько толкнул голову, открывая вид на то, о чём он говорил. Тошнота подступила к горлу Анны, но она сдержалась. Вид обезглавленного и изуродованного муками тела Повелительница вынесла стойко. Даже тошнотворный запах — сладковатый, гнилостный — впечатлил её меньше, чем жуткая деталь, торчащая изо рта погибшего. Анна не выдержала и отвернулась на мгновение, глубоко вдохнув холодный воздух. Ей было невероятно жаль этого мужчину — кем бы он ни был, он заслужил лучшей участи.