За стенами дворца, в городе бывших рабов, тоже кипела жизнь. Первые дома уже заканчивали отстраивать — крепкие, с покатыми крышами и небольшими палисадниками у входа. Поля засевались: ровные борозды тянулись до самого горизонта, а ветер доносил запах свежей земли и надежды. Люди терпели неудобства — им приходилось ютиться во временных бараках, делить скудные запасы, вставать с рассветом и трудиться до изнеможения. Но они были счастливы. Впервые в жизни они строили свои дома и засевали свои поля. В глазах каждого светилась надежда: хотелось верить, что некогда безжизненные пустоши со временем превратятся в цветущие сады, а на месте унылых равнин возникнут рощи и виноградники.

Но, несмотря на усердную работу её людей, львиная доля бремени всё равно ложилась на плечи Анны. Что‑то решалось на советах, обсуждалось, взвешивалось — но множество вопросов требовали её личного внимания: подписи, одобрения, мудрого слова. Погружённая в этот бесконечный круговорот дел, она порой даже забывала, почему когда‑то решила принять бремя власти в свои руки.

Как много всего произошло за эти несколько лет… Как сильно изменилась сама Анна. Из безвольной рабыни, чья единственная цель заключалась в том, чтобы просто выжить, она превратилась в Повелительницу самой большой страны на материке. Люди этой земли полагались на неё — верили в её мудрость, в её справедливость, в её силу. И потому она не могла сейчас вернуться к своей мести. Прежде чем уйти, она должна была позаботиться о благополучии Аркахаллы и её жителей — так, как завещал ей Одаш.

Одаш…

Анна скучала по нему всем сердцем. Она и сама не замечала, как прикипела к нему душой и сердцем. Его любовь была такой искренней и тёплой — без условий, без расчёта, без тени корысти. До сих пор Анна испытывала стыд за то, что так поздно это поняла, что использовала его, не ценя того дара, который он ей дал. А ведь он знал о ней всю правду — видел её слабости, её страхи, её тёмные стороны — и всё равно любил. Воспоминание обожгло, и Анна на мгновение прикрыла глаза, пытаясь унять боль.

Из печальных раздумий её вырвало громкое появление Сайса. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто за ней бушевала буря, и мальчишка влетел в кабинет, подлетел к столу и, уперевшись руками в столешницу, замер над ней, недовольно сопя. Хотя… какой мальчишка?

От того худого, избитого и измученного мальчика, которого она когда‑то нашла в грязном углу барака, не осталось и следа. Он вытянулся — теперь был на две головы выше самой Анны — и раздался в плечах. Ежедневные тренировки с Чоксо сделали своё дело: под простой рубашкой угадывались крепкие мышцы, движения стали уверенными, походка — твёрдой. Лицо Сайса тоже потеряло детскую округлость: черты заострились, скулы выступили, взгляд стал осмысленным, взрослым.

Анна была полностью согласна с Ниной: их Сайс стал настоящим красавцем. Чёрные волосы, чуть вьющиеся на висках, карие глаза, в которых то и дело вспыхивали озорные искры, белозубая улыбка с ямочками на щеках — всё это заставляло девиц томно вздыхать ему вслед. Теперь он был не мальчишкой, а самым настоящим мужчиной — молодым лекарем, чьё имя уже начинали произносить с уважением в городе, где ещё недавно его могли бы пнуть ногой, как бродячую собаку.

— Я так больше не могу. Всё. Хватит. Поигрались немного — и до свидания. Я хочу, чтобы ты отправила её обратно! — выпалил Сайс на одном дыхании, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

Анна отложила в сторону документы, которые всё ещё держала в руках, — пергаменты с шуршанием легли на стол, рядом с чернильницей и пером. Она откинулась на спинку стула, медленно подняла глаза на друга и спокойно спросила:

— Что случилось на этот раз?

Повелительница даже не стала уточнять, о ком речь. Конечно же, это была Милисия Саах — младшая сестра Лесии Саах, которую по её приказу Сайс принял в ученицы.

Эта девушка была во всём хороша: и умница, и красавица, лекарскому делу отдавала всю себя без остатка. Но проблема заключалась в том, что с Сайсом они были уж слишком похожи — оба горячие, упрямые, привыкшие стоять на своём. Потому и не могли найти общий язык.

Нет, когда дело касалось помощи больному, они забывали обо всех разногласиях и сразу же с головой бросались в работу: смешивали зелья, накладывали повязки, читали старинные трактаты — действовали слаженно, почти как единое целое. Но вот во всём остальном… Они могли часами спорить и ругаться по самым простым и незначительным поводам: из‑за расположения горшочков с травами, порядка на полках, способа приготовления отваров…

Поначалу это даже казалось забавным. Но чем дальше, тем сильнее это начинало утомлять.

— Это… это просто невыносимо! — воскликнул Сайс, чуть ли не топая ногой. — Пока меня не было, эта ушлая девица поменяла местами все зелья!

— Прямо все? — приподняла бровь Анна.

— Ну… — замялся лекарь, — всего два, но я точно знаю, что всё стоит не так. Я никогда не ставлю горшочек этикеткой на север. Никогда!

Анна едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. В груди зашевелилось желание рассмеяться, но она подавила его — сейчас это было бы неуместно.

— А ты уверен, что это сделала именно Милисия? — спросила Повелительница, стараясь сохранить серьёзный тон.

— А кто ещё? — отрезал Сайс.

Действительно. Кто ещё мог трогать лекарства в полной людьми лечебнице? Но не успела Анна донести эту мысль до громко пыхтящего Сайса, как дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетела Нина.

Точно так же недовольно, с пылающими глазами, она нависла над Повелительницей, как и Сайс мгновение назад. Бывшая наложница была взвинчена, её пальцы нервно теребили край платья, а губы дрожали от сдерживаемого гнева.

— Отправь его обратно! — потребовала Нина, ударив ладонью по столу.

Анна с трудом сдержала рвущийся наружу смех. Ситуация выглядела настолько абсурдной, что ей пришлось сжать губы и сделать глубокий вдох — иначе друзья могли неправильно её понять и обидеться. То, что они явились сюда с одинаковыми требованиями, действительно выглядело забавно.

— А тебя, я так понимаю, чем‑то огорчил мой новый телохранитель? Я права? — посмотрела на подругу Анна, стараясь говорить серьёзно.

— Этот отвратительный выродок… Он… Он… Как же он меня бесит! — воскликнула Нина, от волнения запустив руку в свои распущенные волосы. Анна даже испугалась, что она от нервов их вырвет.

— Я удивляюсь его талантам, — с лёгкой насмешкой проговорила Анна. — Он здесь всего третий день, но уже успел довести тебя до грани.

— О, ты даже не представляешь, что этот гад убогий успел натворить, — фыркнула Нина, и её пальцы снова судорожно вцепились в локоны, будто пытаясь вырвать из головы саму мысль о произошедшем.

— И что же? — поинтересовалась Повелительница, внимательно наблюдая за подругой.

Но Нина вдруг резко взяла себя в руки и замолчала. Её руки перестали терзать волосы и послушно сложились на груди, а лицо приняло бесстрастное выражение — маска, выработанная годами жизни при дворе.

— Не важно, — махнула она головой, отводя взгляд.

Нина не хотела говорить о том, что, скорее всего, один из тренировочных полигонов был разрушен. Ардэн в гневе бывает страшен — а сейчас он был очень зол. Естественно: Тавер не преминул рассказать ему о том, что Джареф провёл ночь в покоях Анны. Но, конечно же, Нина не станет говорить ей об этом. Не станет подливать масла в огонь.

— Раз ты не хочешь говорить, значит, ничего серьёзного не случилось, — наконец сказала Анна, слегка нахмурившись. — Друзья мои, что вы хотите от меня?

— Отправь её обратно!

— Отправь его обратно!

Сайс и Нина воскликнули это одновременно, проявив удивительное единодушие. И если сначала Анне казалось это забавным — их одинаковые жалобы, почти детские обиды, — то сейчас у неё совершенно не было никакого желания разбираться со всем этим. Усталость последних дней навалилась тяжёлым грузом, а перед глазами всё ещё стояли отчёты о строительстве в городе бывших рабов Рэнари.