И тогда появлялись серые пятна.

Только тогда становилось ясно: это она. Серая хворь.

Но сделать что‑либо уже было невозможно.

Температура не снижалась. Дышать становилось всё сложнее. Человек впадал в глубокий сон — не от усталости, а от недостатка кислорода. И вскоре… просто выгорал.

Как свеча, у которой больше нет воска.

Айдан не выдержала.

Увидев сына в таком состоянии, она пошатнулась. Ноги подкосились, и она рухнула на пороге спальни, словно кто‑то обрубил нити, державшие её на ногах.

Сайс, стоявший неподалёку, бросился к ней. Подхватил на руки — легко, будто она была ребёнком, — и вынес из комнаты, чтобы оказать первую помощь.

Анна осталась.

Одна.

С мужем.

Который был жив — но уже не совсем здесь.

Она медленно подошла к постели.

Каждый шаг — как по раскалённым углям. Каждый вдох — как попытка вдохнуть жизнь в мёртвый воздух.

Остановилась.

Смотрела.

Сердце сжималось, но она не позволяла себе разрыдаться. Не сейчас.

Осторожно, почти невесомо, взяла его руку.

Холодная.

Слишком холодная.

— Одаш? — прошептала она, и голос дрогнул, как лист на ветру.

Но ответа не последовало.

Лишь тихое, прерывистое дыхание — будто кто‑то где‑то далеко пытался раздуть угасающий огонь.

Анна сжала его пальцы.

Крепко.

Так, будто могла удержать его в этом мире.

Так, будто её хватка могла стать той нитью, что не даст ему уйти.

***

На следующий день в покои Повелителя вошёл советник Анаташ.

Тишина.

Только мерное дыхание больного, едва уловимое, как шелест опавших листьев, и тихий скрип пера — кто‑то из слуг в углу записывал показания лекаря. Воздух был пропитан запахом трав, ладана и той особой, гнетущей атмосферы, что всегда сопровождает умирающих.

Дежуривший у постели лекарь поднял глаза. Увидев советника, он едва заметно кивнул и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Изменений нет.

Его голос звучал устало, но не безнадёжно. Просто… смиренно. Как у человека, который знает: иногда судьба не оставляет места для чудес.

— Госпожа? — спросил Анаташ, взглядом указывая на кресло у кровати.

Лекарь вздохнул.

— Всё так же. Не отходит от него уже сутки, — в его голосе не было осуждения — лишь тихая печаль.

Он давно служил во дворце. Видел взлёты и падения, слышал сплетни и слухи, знал, как быстро меняется мнение людей. Многое доводилось ему слышать и об Анне Баладжар.

Одни называли её хищницей.

— Она жаждет только власти, — шептали за спиной. — Деньги, влияние, трон — вот что ей нужно. Ни совести, ни чести. Холодная, расчётливая, безжалостная.

Другие — боготворили.

— Она — опора Повелителя, — говорили они. — Без неё он бы не справился. Она — его щит, его меч, его дыхание.

Старый лекарь давно научился не верить слухам. Он судил людей по делам, по взглядам, по тому, как они ведут себя в час испытаний.

И Анна…

Он не мог сказать о ней ничего дурного.

Да, она была жёсткой. Порой — беспощадной. Но никогда — бесчестной.

Она оставалась рядом.

Всегда.

Даже когда весь мир отворачивался. Даже когда казалось, что надежды нет. Даже сейчас — когда Одаш лежал, едва дыша, а она всё равно держала его руку, будто могла удержать его душу в этом мире.

Пусть ей приходилось принимать жестокие решения. Пусть её имя шепталось с ненавистью в одних устах и с благоговением в других — она не предавала. Ни мужа. Ни народ. Ни долг.

И сейчас, когда другие уже начали шептаться о том, кто займёт трон после смерти Повелителя, она сидела здесь.

День. Ночь.

Без сна. Без отдыха.

Одаш лежал всё так же.

Неподвижный, бледный, словно высеченный из мрамора. Его грудь едва поднималась, дыхание было поверхностным, почти незаметным. Серые пятна на коже уже не казались просто отметинами болезни — они выглядели как печать смерти, медленно, но верно поглощающей его.

Рядом с кроватью — кресло.

В нём — Анна.

Её пальцы всё так же крепко сжимали руку мужа, будто если она ослабит хватку, он исчезнет. Глаза — красные от недосыпа, но ясные, настороженные. Она не плакала. Не стонала. Не жаловалась. Просто ждала.

Ждала, когда он откроет глаза.

Или когда…

Нет.

Она не позволяла себе думать об этом.

Анаташ вздохнул.

Он знал Анну давно. Видел её в моменты триумфа и отчаяния. И сейчас, глядя на неё, он понимал: эта девушка несёт на себе груз, который сломил бы многих.

— Госпожа, — тихо позвал он, подходя ближе.

Анна медленно повернула голову. В её взгляде — не раздражение, не усталость, а лишь тихая, глубокая боль.

— Здравствуйте, советник, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась натянутая струна.

— Госпожа, вам бы и самим отдохнуть как следует, — мягко произнёс Анаташ. — В таком состоянии вы мало чем сможете помочь супругу.

Он говорил не с упрёком — с заботой. Как отец, который видит, как его ребёнок идёт на износ, но не смеет приказать остановиться.

Анна перевела взгляд на мужа. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь.

— Я понимаю, — прошептала она. — Но вдруг он очнётся, а меня не будет рядом?

В её словах не было паники. Только тихая, отчаянная надежда.

Анаташ помолчал.

Потом сделал глубокий вдох.

— И всё же, госпожа, ваше присутствие требуется в другом месте, — наконец произнёс он.

Это было то, ради чего он пришёл.

То, чего нельзя было избежать.

Анна нахмурилась.

В словах Анаташа не было ни намёка — лишь голая, беспощадная правда. Она легла между ними, как лезвие, острое и холодное.

— Совету стало известно, что Повелитель во дворце, — продолжил советник, не отводя взгляда. — Они требуют ответа. По дворцу уже ползут слухи. Шепчутся в коридорах, переглядываются за спинами. Кто‑то говорит, что он мёртв. Кто‑то — что бежал. А кто‑то… — он запнулся, но всё же договорил: — что это вы его сгубили.

Анна устало прикрыла глаза.

Голова опустилась на ладони, словно вес мира наконец‑то придавил её к земле. На миг — всего на миг — она позволила себе слабость. Но лишь на миг.

— Чоксо, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Дверь тут же приоткрылась.

Вакхалийский страж возник на пороге — молчаливый, как тень, преданный, как сталь клинка. Он ждал приказа. Всегда.

— Найди болтуна, — произнесла Анна, не поднимая взгляда. — Кто начал распространять слухи? Кто первым осмелился шептаться о том, что не должен знать?

Чоксо склонил голову.

Ни слова. Ни вопроса.

Только бесшумный шаг — и дверь закрылась за ним.

Анна подняла глаза.

Медленно, будто каждое движение отнимало у неё последние силы, она протянула руку и поправила одеяло на спящем Одаше. Оно сбилось, обнажив край серой отметины на его предплечье. Анна провела пальцами по ткани, разглаживая складки, словно могла этим жестом стереть саму болезнь.

— Где великие сейчас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Все уже собрались в зале совета, — ответил Анаташ. — И требуют вашего ответа.

— Что мы можем им сообщить? — Анна наконец повернулась к советнику. В её глазах — не страх, а усталость. Тяжёлая, как свинцовое облако перед бурей.

— Правду, — без колебаний ответил Анаташ. — Дела обстоят не лучшим образом. Скрывать это дальше бессмысленно. Мы достаточно долго держали всё в тайне, но раз слухи уже поползли… мы должны сказать правду.

Он знал, что она понимает.

Знал, что она осознаёт: сейчас ей нужно встать, выйти из этой комнаты, пройти по коридорам, где каждый взгляд — подозрение, каждый шёпот — обвинение. И предстать перед теми, кто когда‑то называл её союзницей, а теперь, возможно, видит в ней угрозу.

Но ещё он знал, что ей невыносимо оставлять его.

Одаша.

Мужчину, который лежал сейчас на постели, бледный, как первый снег, с закрытыми глазами, но всё ещё — её Повелителя. Её опору. Её любовь.

— Ступайте, дитя, — раздался голос от порога.