Она вышла.

Просто вышла — и встала здесь, у ворот, глядя на дорогу, которая должна была принести ей либо надежду, либо конец.

Отряд под командованием Дэниза Вейшада отправился заранее — помочь Ардэну Таджу доставить Одаша во дворец незаметно, без лишнего шума, без любопытных глаз.

— Погода портится. Может, войдёшь внутрь? — Сайс подошёл неслышно, встал рядом.

Анна лишь качнула головой.

Он нахмурился.

Молча снял с себя кофту и накинул ей на плечи, игнорируя слабый протест. Ткань ещё хранила его тепло — едва ощутимое, но живое.

Ворота распахнулись.

Сначала — двое всадников. Потом — крытая повозка. За ней — ещё четверо конных.

Впереди — Ардэн.

Анна узнала его сразу. Как и он её.

Сердце замерло.

Время растянулось.

Каждый шаг коней, каждый скрип колёс звучали в ушах, как удары молота.

Повозка остановилась у ступеней.

Всадники спешились, склонили головы перед Анной. Но она не видела их. Не слышала.

Её взгляд был прикован к повозке.

Из неё, с тихим кряхтением, выбрался лекарь.

Сайс тут же шагнул к нему, протянул руку — помочь.

Анна не произнесла ни слова.

Но её молчание было громче крика.

Лекарь понял.

Опустил глаза.

Покачал головой.

Мир дрогнул.

Земля под ногами Анны словно качнулась, ушла в сторону. Она едва не упала — но сильные руки обхватили её за талию, удержали.

Она не сразу осознала это.

Только потом — подняла глаза.

И встретилась с ним взглядом.

Тёмным, как ночь.

Тревожным.

Живым.

— Скорее внесите его внутрь, — голос Анны прозвучал резко, как удар хлыста.

Она мягко отстранилась от Ардэна Тэджа, но в этом движении не было ни капли нежности — лишь холодная решимость. Взгляд — стальной, неподвижный — был прикован к повозке.

Воины молча склонили головы и бросились выполнять приказ.

***

Айдан бежала.

По коридорам дворца, мимо статуй, мимо застывших в почтительном поклоне слуг — всё это сливалось в размытый поток цветов и теней. Она не замечала ни роскошных гобеленов, ни блеска позолоты, ни осторожных взглядов.

Только одно имело значение.

Её сын вернулся.

Целые сутки она не находила себе места. Сердце матери — как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Мысли о том, что он испытывает, о боли, которую ему приходится терпеть… Они рвали её изнутри.

Серая хворь.

Страшная, беспощадная. Болезнь, которая косила целые деревни, оставляя после себя лишь пепел и могилы. И теперь — её сын. Её Одаш.

Вбежав в покои Повелителя, Айдан замерла на пороге.

Здесь были все: Анна — прямая, как клинок, с лицом, скрытым за маской спокойствия; советник Анаташ — сдержанный, но с тревогой в глазах; люди Анны — молчаливые тени, всегда готовые к действию; генерал Ардэн Тадж — его фигура, мощная и несокрушимая, словно скала, но в глазах — тень бессилия.

Двери в спальню были плотно закрыты. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: дела плохи.

— Махирад Айдан, вам лучше присесть, — голос Анны звучал мягко, но твёрдо.

Не дожидаясь ответа, она сама подвела женщину к креслу.

— Что с моим сыном? — в голосе Айдан — надрыв, боль, мольба.

— Сейчас с ним лекарь. С минуты на минуту он выйдет и всё объяснит, — Анна не стала скрывать правду. Не было смысла.

Айдан поверила.

Крепко сжала руку невестки — так, будто это была последняя опора в мире, который рушился вокруг неё.

И стала ждать.

Десять минут растянулись в вечность.

Каждый удар сердца — как молот. Каждый вздох — как крик.

Наконец дверь спальни приоткрылась.

Лекарь вышел.

Его лицо — бледное, измученное — говорило больше, чем слова. Он обвёл присутствующих взглядом, задержался на Айдан… и опустил глаза.

— Не молчите! — голос Айдан прорвал тишину, как лезвие.

— Прошу прощения, махирад, — лекарь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала вся тяжесть мира. — У меня нет радостных вестей.

Он сделал паузу, словно пытаясь найти силы для следующего удара.

— Это действительно серая хворь. Болезнь прогрессирует. И мы не в силах её остановить.

Айдан закрыла глаза.

Дыхание вырвалось со свистящим хрипом, будто воздух царапал горло изнутри. По щекам — беззвучно, неудержимо — катились слёзы. Они не были похожи на те робкие капли, что появляются от лёгкой грусти. Эти слёзы — тяжёлые, солёные, пропитанные отчаянием — оставляли на коже влажные дорожки, словно следы от невидимых когтей.

В комнате повисла тишина — густая, давящая, как туман над болотом. Никто не решался заговорить. Никто не смел нарушить этот миг, когда сама судьба, казалось, замерла в ожидании.

— Сколько? — голос Анны прозвучал резко, но в нём не было ни капли жестокости. Лишь холодная, выверенная необходимость.

Вопрос, который висел в воздухе, но который никто не осмеливался произнести вслух.

Лекарь медленно поднял глаза. В его взгляде — не просто усталость. В нём читалась обречённость человека, который знает: дальше — только тьма.

— Два или три дня, — произнёс он, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

Тишина.

Ещё тяжелее. Ещё гуще.

— Его можно увидеть? — Анна не отступала. Её голос оставался ровным, но в глубине глаз плескалась буря.

— Можно. Но он находится без сознания, — лекарь опустил взгляд, будто стыдясь того, что вынужден говорить.

— Разве это не опасно? — в разговор вклинилась Ферухе, её голос дрожал, но она старалась держаться.

— Нет, — лекарь вздохнул, словно объяснял очевидное ребёнку, которому страшно. — Серая хворь опасна для окружающих только первые три‑четыре дня после заражения. После этого она теряет способность передаваться. Поэтому при первых проявлениях крайне важна изоляция — чтобы предотвратить эпидемию.

Он замолчал, но его слова продолжали звучать в голове каждого, словно эхо в пустой пещере.

Но Айдан уже не слушала.

Она рванулась к дверям спальни — не как махирад, не как властная женщина, привыкшая к почтению и подчинению. Она бежала как мать, чьи инстинкты перечеркнули все правила и приличия.

Анна последовала за ней.

Спальня встретила их полумраком.

Тяжёлые шторы были задёрнуты, лишь узкая полоска света пробивалась сквозь щель, рисуя на полу дрожащий луч. В воздухе стоял запах лекарств — резкий, едкий, перебивающий даже аромат воска от свечей.

На большом ложе, утопая в груде подушек, лежал Одаш.

И это был не тот Одаш, которого знали все.

Не Повелитель, чья улыбка могла растопить лёд, а взгляд — заставить трепетать целые армии.

Это был человек, которого болезнь превратила в тень.

Его кожа — бледная, почти прозрачная, как первый снег на рассвете. Под глазами — тёмные, почти чёрные круги, будто кто‑то нарисовал их углём, чтобы подчеркнуть глубину страданий. Волосы — прежде густые, блестящие, непокорные — теперь лежали на подушке, как мокрые пряди водорослей, лишённые жизни и силы.

Он исхудал.

Так сильно, что лицо казалось состоящим лишь из кожи и костей. Скулы выступали резкими углами, губы — сухие, потрескавшиеся — едва шевелились в беззвучном дыхании.

А по всему телу — серые пятна.

Именно из‑за них болезнь получила своё название.

Они расползлись по коже, как плесень, как следы разложения, медленно пожирающие плоть.

Серая хворь…

Её коварство заключалось в том, что первые признаки легко спутать с обычной простудой. Лёгкий кашель. Небольшая температура. Усталость. Ничего такого, что заставило бы человека насторожиться.

Многие упускали шанс на своевременное лечение.

А потом — слишком поздно.

Температура поднималась — неумолимо, беспощадно. Никакие снадобья, никакие заговоры, никакие молитвы не могли её сбить. Если человек переживал этот этап, то наступала следующая стадия — затруднённое дыхание.

Лёгкие словно сжимались, отказываясь впускать воздух. Каждый вдох становился борьбой. Каждый выдох — мучительным хрипом.