Тишина.

Тяжёлая, как свинцовая завеса.

Садише медленно повернула голову к брату.

Тот замер. Губы дрожали. Глаза — пустые, растерянные.

— Идиот, — прошипела она, и слова эти были холоднее льда.

— Спасибо, госпожа Квалита, за вашу храбрость, — произнёс советник с едва заметным поклоном. — Господа, теперь прошу выступить вас. Кто начнёт первым?

— Ну, давайте я, — мужчина, стоявший рядом с женщинами, усмехнулся.

Он вышел вперёд — небрежно, вальяжно, словно не в зал совета, а в придорожную таверну.

Вид — разгильдяйский, вызывающе неряшливый. Поношенный кафтан с обтрёпанными рукавами, сапоги, знавшие лучшие времена, волосы — всклокоченные, будто их месяц не касалась расчёска.

Но глаза…

Глаза — острые, цепкие, как у хищной птицы. Они скользили по залу, подмечая всё: блеск перстней на пальцах советников, тяжёлые золотые цепи, драгоценные камни в рукоятях мечей.

Кто‑то из присутствующих невольно коснулся своего кольца, другой — поспешно запахнул плащ, скрывая брошь. Мужчина заметил это — и широко, нагло ухмыльнулся.

— Представьтесь, господин, — холодно произнёс Анаташ.

— Господин? Ха! — он расхохотался, запрокинув голову. — Ну, имени своего я вам не назову. А кличут меня Остамоном.

Его взгляд скользнул по лицу брата Садише — и в нём мелькнуло что‑то вроде презрительного веселья.

— Сынок вот этого дрожащего господина недавно сделал мне особый заказ. Яд. Безвкусный, без запаха, быстро действующий. Одного глотка — и жертва погибает от удушья.

— И вы вот так просто говорите о том, что торгуете ядами?! — Коэф-младший не сдержал изумления.

— Ядами? Нет‑нет, — Остамон весело закачал головой, словно они беседовали о пустяках. — Лекарствами! Это зелье, что купил у меня тот господин, помогает при сильном кашле. А то, что при высокой концентрации возможны… э‑э‑э… побочные эффекты… — он развёл руками с притворным сожалением. — Так это уже их дело, не моё.

— То есть вы утверждаете, что не виноваты?

— Конечно! Я предупреждаю людей о последствиях. А как они будут принимать моё «лекарство» — их выбор.

Его улыбка была широкой, но в ней не было ни капли тепла. Только холодный расчёт.

— Вы уверены в личности своего покупателя? — спросил второй советник, пристально глядя на него.

— Конечно. Это залог моей безопасности, — на губах Остамона появилась кривая усмешка, в которой читалась недвусмысленная угроза.

— Хорошо. Мы вас услышали. Спасибо, — произнёс советник с ледяной вежливостью.

— Спасибо не оттянет мой карман, — бросил Остамон, и в голосе его прозвучал явный намёк.

Страж, стоявший рядом, тут же сжал рукоять меча. Остамон поднял ладони — демонстративно, с насмешливым смирением — и умолк.

Советники переглядывались, кто‑то хмыкал, кто‑то качал головой.

— Итак, остались только вы, — Анаташ повернулся к последней свидетельнице.

Женщина вздрогнула.

Тонкая, бледная, в простом платье служанки. Она теребила рукав, пальцы дрожали.

— Я — Фарида, служанка в покоях госпожи Садише, — её голос звучал едва слышно. — Недавно я видела, как господин советник приходил с визитом к госпоже Садише. Я не знаю, о чём они говорили, но он вышел оттуда довольно быстро и что‑то передал госпоже Рунне, помощнице госпожи Садише…

— Закрой рот! — резкий, как удар хлыста, окрик разорвал тишину.

Рунна, до этого момента молча стоявшая за спиной своей госпожи, рванулась вперёд. Лицо её исказилось от ярости.

Фарида вздрогнула, вжала голову в плечи, словно пытаясь стать невидимой. Рунна бушевала — её слова лились потоком, острым и яростным, полным угроз и проклятий. Она надвигалась на служанку, сжав кулаки, глаза пылали гневом.

Но в этот миг страж шагнул вперёд, твёрдо положил руку на плечо Рунны и резко осадил её:

— Довольно.

Тишина.

Тяжёлая, звенящая.

Садише лишь поджала губы.

Она хотела помочь.

Да, Рунна действовала из верности, из желания защитить госпожу. Но своей вспышкой ярости лишь подлила масла в огонь. Теперь любой мог сказать: «Она пытается скрыть правду. Пытается оправдать себя и свою госпожу».

И в этом — зерно сомнения.

Зерно, из которого вырастет приговор.

— Думаю, мы услышали достаточно, — произнёс второй советник, его голос прозвучал, как удар молота по наковальне.

— Достаточно?! — Садише вскинула взгляд, и в нём вспыхнул ледяной огонь. — Вы называете это достаточным?

Она обвела зал взглядом — медленным, презрительным.

— Девица, не знающая благодарности. Бандит, с гордостью рассказывающий, как торгует ядами. Служанка, дрожащая, как лист на ветру, которую я лично ни разу не видела, хотя она утверждает, что убирает в моих покоях. Вам самим не смешно? Не видите, насколько всё это выглядит… абсурдно? Дешево?

Её сторонники тут же оживились.

Кивки. Шёпоты. Возгласы поддержки.

Но напротив — другая сторона.

Сторонники Анны. Их голоса — твёрдые, холодные:

— Доказательств более чем достаточно!

— Наказание должно быть немедленным!

— Преступники должны ответить!

Зал наполнился гулом, как улей, где пчёлы уже готовы броситься в атаку.

В этот момент никто не заметил, как в зал скользнул слуга.

Бесшумно подошёл к Айширу Анаташу, склонился, вложил в его ладонь свёрток бумаги.

Анаташ развернул письмо.

Прочитал.

Хмыкнул.

Поднял руку.

И — чудо — шум стих.

Как по волшебству.

Все взгляды обратились к нему.

Единственный, кто имел право принимать решения без Повелителя или Анны.

Анаташ выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

— Мы выслушали обе стороны. Но окончательный приговор вынесет сам Повелитель Одаш, когда вернётся. Донесение о произошедшем уже отправлено ему.

Зал замер.

— До его возвращения айшир Фришэх и его сын будут находиться в темнице. Госпожа Садише отправится во дворец Плача. Без особого распоряжения она не вправе его покидать. Ей также будет запрещено общение с кем‑либо за стенами дворца.

Он опустил руку.

— На этом совет объявляю закрытым.

Садише рассмеялась.

Звук — резкий, хриплый, как скрежет ржавого железа. Он разнёсся над головами присутствующих, заставляя их вздрогнуть.

Кто‑то её переиграл.

Её — ту, что десятки лет держала этот дворец в своих руках. Ту, что знала каждую нить интриги, каждое слабое место, каждого, кто мог стать пешкой в её игре.

Но появилась Анна.

Эта девица. Эта чужестранка.

Она сломала всё, что Садише строила. Обвела вокруг пальца всех — советников, слуг, даже её, великую Садише.

Но одно радует.

Садише мысленно повторила эту фразу, словно молитву, словно щит, прикрывающий её гордость. Она не знала, чьи руки сплели эту паутину, но… всё сложилось именно так, как нужно.

Эта девка получила по заслугам.

И, вероятнее всего, скоро испустит последний вздох.

Мысль согревала. Медленно, тягуче, как яд, растекалась по венам, даря горькое, но желанное утешение.

***

Садише покидала зал совета в сопровождении стражей — спина прямая, взгляд холодный, но внутри — ураган.

И вдруг — ощущение.

Чей‑то взгляд. Пронзительный, как остриё клинка, скользнул по коже.

Она резко обернулась.

В тени древнего дерева, словно призрак, стояла она.

Анна.

Улыбка — лёгкая, почти невесомая — играла на её губах. А глаза… эти синие, пронзительные, как ледяные озёра, сверкали на бледном лице. Они смотрели прямо на Садише — спокойно, уверенно, с тем немым превосходством, которое резало глубже любого оскорбления.

Садише замерла.

Как?

Как этой женщине снова удалось выйти победительницей? Как она, едва оправившись от отравления, уже стоит здесь — живая, целая, с этим невыносимым выражением лица?

Брат говорил что‑то нелепое, почти смешное: «Она не человек. Она — тень. Она — сама судьба».

Тогда Садише лишь презрительно фыркнула.