Тишина.

Айдан замерла, раскрыв рот. Слова застряли в горле, не в силах пробить стену этой наглой дерзости.

А где‑то в тени колонн раздался тихий, издевательский смешок.

Садише.

Её глаза блестели — холодно, торжествующе. Так и надо, читалось в её взгляде. Пусть почувствует, каково это — когда власть ускользает из рук.

Анна шагнула вперёд.

Голос её — как лезвие, отточенное до блеска:

— Ты забываешься. Перед тобой — мать твоего господина, махирад, мать Повелителя. Прояви уважение. Вспомни о своём месте.

Но слова Анны лишь подлили масла в огонь.

Амалия вскинула голову, глаза её полыхали:

— Не нужно мне указывать! Я своё место знаю — оно в покоях Повелителя. Моя обязанность — подарить ему наследника. В отличие от…

Хлёсткий звук.

Пощёчина.

Резкая, как удар хлыста.

Амалия замолкла. Рука её взлетела к пылающей щеке.

Айдан обернулась — изумлённо, почти испуганно.

Нина стояла прямо, спокойно, будто только что выполнила привычную работу.

— Кто‑то должен был это сделать, — просто сказала она.

— Ты! — прошипела Амалия, сжимая кулаки. — Ты хоть понимаешь, что сделала?

— Поставила на место зарвавшуюся девку? — Нина пожала плечами, и в её голосе не было ни тени раскаяния.

— Да как ты смеешь?! — Амалия вскочила на ноги, дрожа от ярости. — Как только Повелитель вернётся, ты тут же будешь наказана!

— Я? Или ты? — усмехнулась Нина. — Я сильно сомневаюсь в этом. Ведь стоит ему только услышать твои слова, он тут же добавит ещё.

— Я… я…

— Что ты? — подначивала её Нина, не сводя холодного взгляда.

И тогда Амалия выкрикнула:

— Я беременна!

Слова повисли в воздухе, как тяжёлый туман.

Все замерли.

Айдан, ещё минуту назад готовая сама наказать дерзкую наложницу, растерянно моргнула. Взгляд её метнулся к Анне.

Но Анна…

Анна оставалась спокойной.

Ни тени волнения, ни дрожи в руках. Только лёгкий прищур — будто она разглядывала редкий, но не слишком интересный экземпляр.

— Твои слова правдивы? — спросила она ровно.

— Конечно! — выпалила Амалия, ещё не остывшая от гнева. — Поэтому я и не хотела идти в храм. Там столько больных, а мне нужно беречься.

— Ты можешь подтвердить своё положение? Тебя осматривал лекарь? — голос Анны звучал всё так же ровно, но в нём появилась стальная нотка.

Амалия запнулась.

Взгляд её скользнул в сторону, плечи чуть опустились. Вся её бравада вдруг растаяла, оставив лишь растерянность.

Анна нахмурилась.

Если это правда… если она действительно беременна… почему ведёт себя так?

— Видимо, сами боги благословили нас! — голос Садише прорвался сквозь тишину, сладкий, как мёд, но с горьким привкусом.

Она шагнула вперёд, обняла молчащую Амалию за плечи, прижала к себе, как драгоценную находку.

Глаза её — победные, сверкающие — встретились с взглядом Анны.

— Разве вы не опаздываете в храм, махирад? Вы сами сказали, что прихожане ждут. А я, пожалуй, останусь здесь. Присмотрю за нашей девочкой. Она совершенно права — ей нечего делать среди больных. Этот ребёнок — дар божий, и мы не можем так рисковать. Вы согласны со мной, госпожа Анна?

В её тоне — ни капли вопроса. Только утверждение.

— Конечно, госпожа Садише, — произнесла Анна спокойно, без тени вызова, но с той особой твёрдостью, что не нуждается в громких словах.

Она повернулась к Айдан:

— Махирад, нам пора.

Айдан вздрогнула, словно очнулась от тяжёлого сна. Взгляд её был растерянным, движения — механическими. Она кивнула и, не говоря ни слова, направилась к паланкинам, ожидавшим у ступеней.

Садише, всё так же обнимая Амалию за плечи, медленно развернулась. Их фигуры растворялись в полуденном зное, а наложница, уходя, не удержалась — бросила на Анну взгляд. Победный. Ехидный. Словно уже видела себя восседающей на троне.

Но Анна не дрогнула.

В её глазах — ни тени тревоги, ни намёка на смятение. Лишь холодная, выверенная ясность.

— Нина, нужно проверить слова наложницы, — сказала она ровно, не оборачиваясь.

Нина кивнула — коротко, без лишних слов. В её взгляде читалась готовность действовать.

***

Вечер опустился на дворец, как тёмный шёлковый покров.

Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровые отблески на стенах. В кабинете Анны, заваленном пергаментами, свитками и чернильницами, царил полумрак. Свет масляных ламп дрожал, рисуя причудливые тени на полу.

Дверь тихо отворилась.

Вошла Нина.

Лицо её было хмурым, а в глазах — тень беспокойства. Она остановилась перед столом, сложила руки перед собой и тихо произнесла:

— Повитуха подтвердила беременность Амалии.

Анна подняла взгляд от бумаг. В её лице — ни удивления, ни страха. Лишь лёгкая складка между бровей.

— Почему девушку осматривала не лекарь? — спросила она, голос звучал ровно, почти равнодушно.

В стенах гарема, где каждый шаг, каждый взгляд и каждое слово подчинялись незыблемым правилам, существовал особый закон — жестокий и неизбежный, как сама судьба. Лишь одному мужчине‑лекарю дозволялось прикасаться к обитательницам этого золотого заточения.

Выбор падал на одного из многих — словно жребий, брошенный богами. Его отбирали с тщанием ювелира, оценивающего драгоценный камень. Затем начиналась особая выучка: не просто искусство врачевания, но тайные знания о женской природе, умение распознать первые признаки зарождения новой жизни, мастерство принятия родов, бережное ведение беременности.

Он трудился бок о бок с повитухой — но их роли были различны. Повитуха владела лишь искусством рождения, тогда как лекарь держал в своих руках все нити женского здоровья: от детских хворей до недугов преклонных лет.

Почести сыпались на него, как золотые монеты: жалование вдвое выше обычного, почтительное обращение, особое место за столом. Но за эту благодать требовалось заплатить страшную цену — кастрацию. Лишь лишённый мужской силы мог стать хранителем женских тайн.

Потому и выбирали обычно не юношей, пылающих жизненной силой, а зрелых мужей, уже познавших радость отцовства, оставивших потомство. Они расставались с природной сущностью почти без сожаления — ведь взамен получали почёт, сытую жизнь и власть над болезнями, возможность влиять на судьбы обитательниц гарема.

Но в летописях этого замкнутого мира сияла одна небывалая страница — история Сайса. Он стал единственным исключением за всю историю: мужчиной‑лекарем, сохранившим свою природную сущность. Повелитель Одаш, движимый любовью к своей жене Анне, даровал ему исключительное право лечить её. Это было не просто послабление правил — это было чудо, нарушающее вековые устои.

— Он отбыл из дворца ещё вчера, — пояснила Нина. — Кто‑то из его семьи заболел.

Пауза.

Тишина, наполненная шёпотом пергаментов и треском огня в лампах.

— Что теперь будешь делать? — осторожно спросила Нина, глядя на госпожу.

Анна откинулась на спинку кресла. Пальцы её медленно постукивали по краю стола — размеренно, будто отсчитывая время.

— А что мне делать? — она пожала плечами, и в этом движении не было ни капли тревоги. — Если ребёнок действительно есть, ему ещё предстоит родиться. Не каждая беременность заканчивается хорошо. Мне ли не знать…

Её голос затих, но слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли.

Нина не стала спорить.

Она знала: Анна говорит не просто так. За этими словами — боль. Опыт. Память о том дне, когда её собственный ребёнок стал жертвой чужой жестокости.

Но сейчас…

Сейчас Анна смотрела вперёд — холодно, ясно, с той непоколебимой решимостью, что делала её сильнее любых интриг.

— Я не стану ничего предпринимать, — продолжила она тихо, но твёрдо. — Напротив. Я намерена сделать всё, чтобы ребёнок Одаша появился на свет. Здоровый. Живой. И чтобы никто не смог использовать его как оружие.

Нина молча кивнула.