— Будь ты хоть трижды чья‑то любимица, это не даёт тебе права так отзываться о жене Повелителя, — твёрдо, без тени улыбки, ответила Анна.

— Следи лучше за собой, — фыркнула Нина, и в её голосе звенела неприкрытая насмешка. — Просто признай, что завидуешь. Видишь это ожерелье? — Эволь с гордым жестом коснулась сверкающих камней. — Его подарила мне госпожа Бильшияр в знак своего уважения. Она, самая уважаемая женщина в гареме, высоко ценит меня.

На мгновение в зале повисла тишина. Анна и Нина переглянулись — и вдруг дружно рассмеялись. Их смех, лёгкий и звонкий, словно колокольчики, разнёсся по просторному помещению. Эволь, не ожидавшая такой реакции, вспыхнула от ярости. Её пальцы невольно сжались в кулаки, а в глазах заплясали злые огоньки.

— Да как вы… — начала она, но слова застряли в горле.

— Избранная Эволь! — резкий, как удар хлыста, голос разрезал воздух.

Девушки мгновенно вскочили со своих мест и низко склонились, почти касаясь лбами пола. В зал вошла махирад Садише — глава гарема. Её величественная фигура, облачённая в роскошные одежды, излучала непререкаемую власть. Она медленно приблизилась, окинув всех строгим взглядом, и остановилась прямо перед Эволь.

— Скажи на милость, почему, желая отдохнуть, я должна слушать твои крики, разносящиеся по всему гарему? — её голос звучал спокойно, но в нём таилась ледяная угроза. — Разве тебя не учили, что голос наложницы должен звучать тихо, как шелест воды в ручье?

В больших карих глазах Эволь мелькнул страх. Она и представить не могла, что вызовет недовольство этой женщины. Краем глаза заметив насмешливую ухмылку Нины, она почувствовала, как щёки заливает горячий стыд, смешанный с бессильной злобой.

— Прошу прощения, махирад, — едва слышно прошептала она.

Мать Повелителя не удостоила её ответом. Её взгляд переместился на Анну и Нину, и на губах вдруг расцвела тёплая, почти материнская улыбка.

— Я рада слышать ваши весёлые голоса, девочки, — произнесла она, и в этих словах явственно прозвучала насмешка над Эволь. — Как поживает мой дорогой внук, Анна?

— С ним всё хорошо, светлейшая, — почтительно ответила Анна. — Господин сейчас занят государственными делами, но непременно навестит вас, чтобы выказать своё почтение.

Садише довольно закивала головой, её глаза светились гордостью. Затем она вновь обратила взор на Эволь, и улыбка мгновенно исчезла, словно её стёрли невидимой рукой.

— С пинайта твоего господина прошло уже довольно много времени, а ты всё ещё не явилась ко мне, — каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Гордись, дорогая, ты первая девушка гарема, за которой я пришла сама.

Лицо Эволь покрылось красными пятнами. Она смотрела на махирад круглыми от удивления и стыда глазами, не в силах вымолвить ни слова.

— Но я ведь… — пролепетала она наконец.

— Что ты? — поторопила её Садише, приподняв бровь.

— Я навещала госпожу Бильшияр, мать моего господина, — выпалила Эволь, словно надеясь, что это оправдание смягчит гнев старейшины.

Нина не смогла сдержать себя — закатила глаза, явно считая слова Эволь верхом глупости. Анна же, напротив, почувствовала мимолетный укол сочувствия. Она помнила, как сама когда‑то попалась в похожую ловушку, наивно полагаясь на благосклонность сильных мира сего.

— Ты меня разочаровала, Эволь, — с холодным сожалением произнесла Садише, покачав головой. Не добавив больше ни слова, она развернулась и направилась к своим покоям, шелестя шёлком одеяний.

За ней, словно тень, скользнула верная Рунна. А к Эволь, багровеющей от стыда и едва сдерживающей слёзы, уже приближалась семма Соен — её лицо было искажено гневом. Девушку ждало неминуемое: повторное, куда более строгое обучение правилам жизни в гареме.

***

Анна шла по извилистым коридорам гарема, и на её губах играла едва заметная улыбка. За спиной, не отставая ни на шаг, следовали Ферухе и Чоксо. Все трое пребывали в приподнятом настроении — они возвращались с встречи, организованной изобретательной Ниной. На этой встрече Анне удалось склонить на сторону Одаша ещё одного члена совета Повелителя.

Да, сторонников Бильшияр оставалось немало, но Анна не теряла надежды. Она действовала осторожно, взвешивая каждый шаг, просчитывая ходы наперёд. Многие по‑прежнему подчинялись воле махирад, но избранная не сдавалась — она упорно прокладывала свой путь.

Мысли невольно вернулись к Садише. В последнее время их отношения складывались… странно. Глава гарема не выказывала недовольства — напротив, всегда поддерживала Анну, была к ней благосклонна. Но в её взгляде появилось нечто неуловимое. Что это — задумчивость, предвкушение или немое предупреждение? Анна не могла разгадать.

Последний раз они оставались наедине, когда Анна, следуя совету Нины, пришла просить за Сайса. С тех пор махирад больше не звала её к себе. В груди зрело тревожное предчувствие, словно на горизонте сгущались тучи.

Анна как раз проходила мимо главного зала гарема, когда до её слуха донеслись неясные голоса и суетливый шум. Она остановилась, вопросительно взглянув на Ферухе. Та лишь удивлённо пожала плечами.

Любопытство подтолкнуло Анну войти в зал.

Внутри царила суета: младшие наложницы и слуги сновали туда‑сюда, перенося ткани, цветы, вазы и множество других предметов. В углу, возлежа на мягких подушках, лениво наблюдала за происходящим избранная мензина Магнеша. После выговора от семмы Соен Эволь стала куда осмотрительнее — теперь она тщательно выбирала слова и старалась не попадаться на глаза махирад.

По другую сторону зала за суетой строго следили семма Соен и Нина. Анна направилась к подруге, оставив Чоксо и Ферухе у дверей.

— Ясного неба тебе, дорогая подруга, — протянула Нина с напускной скукой.

— Это ты ради ясного неба так изматываешь девушек с самого утра? — с улыбкой спросила Анна.

В этот момент одна из служанок не удержала вазу. Звон разлетелся по всему залу, заставляя всех вздрогнуть. Семма Соен, нахмурив брови, тут же устремилась к виновнице.

Проследив за ней, Нина обернулась к Анне:

— Не понимаю, почему я вообще должна заниматься всем этим, — недовольно проговорила она.

Пройдя к мягкому дивану, Нина с тяжким вздохом опустилась на подушки, словно каждая складка её одеяний давила на плечи грузом нежеланных обязанностей. Анна присела рядом — осторожно, едва касаясь края сиденья, будто боялась нарушить хрупкое равновесие этого мгновения.

— Махирад приказала нам с Соен навести здесь порядок, — наконец произнесла Нина, и в её голосе сквозила неприкрытая досада.

— И зачем? — тихо спросила Анна, не отрывая взгляда от сцены в глубине зала: девушка, разбившая вазу, с трепетом собирала осколки под пристальным, как остриё клинка, взглядом семмы Соен.

— Вопросы, вопросы, вопросы… и ни одного ответа, — фыркнула Нина, а затем резко вскинула голову, прикрикнув на двух служанок, едва не сорвавших штору. — Словно мы куклы, которых дёргают за ниточки!

Анну окутало смутное беспокойство. Странности в поведении Садише она начала замечать сразу после того, как Одаш покинул дворец. Совсем недавно, по велению Повелителя, старший мензин отбыл в Хорту. Назревал конфликт — на этот раз из‑за торговых разногласий, и Джихиньяр велел сыну уладить дело.

«Очередная проверка», — мысленно вздохнула Анна. Она не сомневалась: за этим стоял замысел Бильшияр. Наверняка Повелитель рассчитывал, что Одаш не справится.

Поначалу Анна тревожилась за него. Прежде он всегда делился с ней мыслями, обсуждал планы, искал совета. И она, опираясь на скудный опыт, приобретённый в отчем доме, изо всех сил старалась помочь. Там, в Хорте, Одаш останется один на один с трудностями…

Но, наблюдая, как с каждым днём он становится твёрже, увереннее, Анна успокоилась. Он всё сможет. А если нет — это станет уроком. И они вместе преодолеют последствия.

До возвращения наследника оставалось две недели. И вдруг Анна с удивлением осознала: она скучает. В душе расцветали странные, неуловимые чувства. Не любовь — о нет. После той боли, что принесла первая любовь, Анна зареклась испытывать подобное. Но Одаш Баладжар занял в её сердце особое место.