Нина усмехнулась — коротко, почти насмешливо — и резко отстранилась.

— Но в гареме много девушек с красивыми лицами, — её голос внезапно стал холодным, как лёд, и этот контраст заставил Анну вздрогнуть. — Значит, тебе не стоит ставить всё только на свою внешность.

— И что же мне делать? — Анна невольно подалась вперёд, словно пытаясь ухватить ответ, таящийся в воздухе.

Нина вновь улыбнулась — медленно, с той загадочной полуулыбкой, что всегда заставляла окружающих гадать: шутит она или говорит всерьёз? Поднявшись, она обошла кушетку, на которой сидела Анна, и остановилась за её спиной. Тёплые ладони легли на плечи девушки, чуть сжали — не властно, но ощутимо. Затем Нина склонилась к самому её уху, и её шёпот обжёг кожу:

— Ты должна стать его наваждением. Загадкой, которую он будет жаждать отгадать. Мечтой, за которой он будет стремиться.

Её ладони скользнули вниз по рукам Анны — неспешно, почти лениво, но с той уверенностью, что не оставляла места для сомнений. Анна вздрогнула. Внезапный жар разлился по телу, заставив сердце биться чаще. Не выдержав, она вскочила, разрывая этот странный, почти гипнотический контакт.

Обернувшись, встретилась с насмешливым, пронизывающим взглядом Нины.

— И как мне этого достичь? — голос Анны прозвучал тише, чем она рассчитывала.

Нина, будто и не замечая напряжения, непринуждённо присела на спинку софы. Её поза была расслабленной, но в глазах мерцал тот самый хищный блеск, который Анна уже научилась распознавать.

— Говорят, ты хорошо поёшь. Это так?

— Немного, — растерянно ответила Анна, чувствуя, как в горле встал горький ком. Перед глазами вспыхнули воспоминания: тихий вечер, мамин голос, сливающийся с её собственным в нехитром напеве.

— Говорят, — продолжила Нина, и в её улыбке проступило нечто коварное, — мензин Одаш любит прогуливаться по ночному саду…

***

Одаш вдыхал ночной воздух — свежий, пьянящий, наполненный ароматами цветущих трав. Тишина окутывала его, как шёлковый плащ, даря редкое ощущение свободы. В эти мгновения он почти забывал, что находится во дворце Повелителя Аркахаллы — месте, где каждый вздох казался ему удушающим.

Он закрыл глаза, вспоминая далёкий дворец, где остались его единственные родные души: мать, чья улыбка согревала даже в самые холодные ночи, и старый одноногий конюх, учивший его держаться в седле и владеть мечом. Там, вдали от столицы, жизнь была простой — порой голодной, порой холодной, но живой. Здесь же…

Здесь он был лишним.

Отец не желал даже смотреть в его сторону. Старшая наложница Бильшияр открыто презирала его. Советники Повелителя обращались с ним, как с тенью — обсуждали государственные дела, но никогда не пытались вовлечь в разговор. Даже если бы они и попытались, Одаш не смог бы поддержать беседу — он просто не понимал, о чём идёт речь.

Слуги и стражи смотрели на него с пренебрежением. Их взгляды — мимолётно‑холодные, будто он был невидимкой — ранили сильнее, чем открытые оскорбления.

Подняв глаза к усыпанному звёздами небу, Одаш задумался: зачем ему вообще жить? Это даже жизнью назвать нельзя — жалкое существование, лишённое смысла и тепла.

Единственными, кто ещё пытался с ним общаться, были брат, сестра и махирад. Но с первыми двумя у него не было желания поддерживать связь — их внимание казалось ему фальшивым, пропитанным жалостью или любопытством. А вот бабушка… Её забота, конечно, грела душу, но Одаш был не настолько наивен, чтобы поверить в внезапную вспышку родственных чувств. За этим актом доброты что‑то скрывалось. Что именно? Он пока не мог понять.

Но в глубине души он знал: скоро всё изменится.

Мензин Одаш глубоко вздохнул, собираясь вернуться в свои покои — те самые, что давно стали для него клеткой без решёток, местом, где каждый угол напоминал о несвободе. Он уже сделал шаг, когда вдруг замер, словно пригвождённый к земле невидимой силой.

Из сумрака сада донёсся голос — чистый, пронзительный, будто сотканный из лунного света и ночной тишины. Одаш застыл, забыв, как дышать. Звуки окутывали его, проникали в самое сердце, лишали воли.

Девушка пела — о мёртвой невесте, о любви, разбитой предательством, о тоске, что сильнее смерти. В её голосе звучала такая глубокая печаль, что у Одаша сжалось сердце. Он невольно представил себе ту, что могла бы так петь: возможно, она стояла где‑то в тени, окутанная серебристым сиянием луны, а её слёзы падали на лепестки ночных цветов.

Он завертел головой, пытаясь уловить источник звука. Но пение, казалось, исходило отовсюду сразу — из шелеста листьев, из дыхания ветра, из самой тьмы, что обступала его со всех сторон. Одаш сделал несколько шагов вперёд — и замер.

Пение оборвалось так же внезапно, как началось. Тишина ударила по нервам, словно пощёчина.

И тогда он побежал.

Он мчался сквозь лабиринт садовых дорожек, спотыкаясь о корни, задевая ветвями лицо. Он заглядывал за каждую колонну, всматривался в тени, зорко искал хоть малейший признак присутствия незнакомки. Но сад молчал. Лишь ночные птицы перекликались вдали, да листья шептались с ветром.

Наконец, обессиленный, Одаш остановился посреди рощи. Вокруг — ни души. Только звёзды холодно взирали с высоты, будто насмехаясь над его тщетными поисками.

Он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти тот голос. Был ли он на самом деле? Или это лишь игра воображения, порождённая одиночеством и тоской?

Сомнения терзали его, но одно он знал точно: этот голос навсегда останется в его памяти. Он будет жить там, в самой глубине души, как тайна, как наваждение, как обещание чего‑то неизведанного.

С тяжёлым сердцем мензин направился обратно в свои комнаты. Но теперь он знал: где‑то в этом дворце есть девушка, чей голос способен пробудить в нём то, что он давно считал мёртвым.

***

— Молодец, Анна, — голос Нины ворвался в утреннюю тишину, словно шелест шёлковой ткани. Она переступила порог комнатки, выделенной Анне, и остановилась, скрестив руки на груди. В её глазах плясали озорные искорки. — Слуги сказали, что мензин расспрашивал их о девушке, что пела вчера ночью. Естественно, ему никто ничего не ответил. Ты смогла его заинтересовать.

Анна замерла, держа в руках гребень. Сердце её дрогнуло, а затем забилось чаще — словно птица, вырвавшаяся из клетки. Первый шаг сделан. И весьма успешно.

Нина непринуждённо опустилась на край кровати, потянулась к блюду на тумбочке и ловко подхватила краснобокое яблоко. Её движения были плавными, почти танцевальными.

— Тамиша, правда, с самого утра вертится рядом с мензином, — продолжила она, подбрасывая яблоко в ладони. В её тоне сквозила лёгкая задумчивость, но глаза оставались острыми, внимательными. — Боюсь, как бы она не стала тебе противницей.

Анна медленно опустила гребень. В зеркале перед ней отразилось её собственное изумлённое лицо. Она обернулась к Нине — тихо, почти робко:

— А разве такое может быть? — прошептала она, будто боясь, что слова услышат стены.

Нина вскинула голову и рассмеялась — звонко, беззаботно, словно ребёнок, нашедший сокровище. Анна смотрела на неё, не понимая, что вызвало этот внезапный всплеск веселья.

Когда смех стих, Нина вновь обратила взгляд на девушку. Теперь в её глазах читалась лёгкая насмешка, едва уловимое превосходство — но не злое, а скорее покровительственное.

— Мензин Одаш — весьма симпатичный молодой мужчина, — произнесла она, медленно прокатывая яблоко по ладони. — Даже хваленый Магнеш не стоит рядом со своим старшим братом. Так что ничего удивительного, что Тамиша влюбилась.

— Но ведь они брат и сестра! — вырвалось у Анны. Голос её дрогнул от возмущения. — Это же против всех законов природы!

Нина лишь приподняла бровь, её губы тронула едва заметная улыбка.

— Законы природы, милая, часто уступают законам сердца. Особенно когда речь идёт о власти, красоте и одиночестве. Тамиша видит в Одаше не брата — она видит мужчину, которого можно покорить. А это, поверь мне, куда сильнее любых кровных уз.