Лицо Бильшияр покрылось белыми пятнами — словно мрамор, испещрённый трещинами гнева. Слова махирад не просто задели её — они пронзили, как кинжалы. Но что могла она противопоставить самой матери Повелителя? Ничего.

Резко развернувшись, она схватила дочь за руку — грубо, с такой силой, что Тамиша приглушённо охнула. Пальцы девушки разжались, освобождая локоть Одаша, и она едва удержалась на ногах.

— Прошу прощения, махирад, — склонилась Бильшияр, и в этом поклоне не было ни капли смирения — лишь вынужденная покорность.

— Ступай, Бильшияр, — махирад кивнула, и в её жесте читалось не милосердие, а снисходительное позволение. — И займись наконец дочерью.

Старшая наложница ещё раз поклонилась — коротко, резко — и поспешила прочь, волоча за собой упирающуюся Тамишу. Магнеш, не желая оставаться в эпицентре бури, тоже решил уйти. Он склонил голову в почтительном поклоне и направился к выходу.

Проходя мимо беседки, где укрывались Анна и Нина, он замедлил шаг. Его взгляд — пронзительный, задумчивый — остановился на Анне. В нём читалось нечто неуловимое: любопытство? Восхищение? Или просто мимолетный интерес?

— Вы что‑то хотели добавить, мензин? — голос махирад разрезал тишину, заставляя юношу вздрогнуть.

Магнеш оторвал взгляд от Анны, повернулся к бабушке. Его лицо вновь стало бесстрастным, почти детским.

— Нет, махирад. Я уже ухожу.

Садише кивнула — едва заметно, но с той непререкаемой уверенностью, что годами закалялась в дворцовых интригах. Её взгляд, мягкий лишь на первый взгляд, скользнул по молчаливому Одашу.

— Мой дорогой внук, не хотите ли составить компанию старой женщине за чашечкой чая? — голос махирад звучал ласково, но в нём таилась стальная воля, не терпящая возражений.

Она повела старшего внука вглубь сада — туда, где тени становились гуще, а звуки гарема растворялись в шелесте листвы. За ней, словно бесшумные тени, следовали Рунна и трое слуг — незримые стражи, хранители тайн.

Наложницы, разочарованные тем, что зрелище завершилось, начали расходиться. В их взглядах читалось лёгкое раздражение — сегодня им не суждено было стать свидетелями новой драмы. Анна и Нина тоже поспешили удалиться, укрыться в тишине своих комнат, где можно было без помех обсудить увиденное и выстроить новые ходы в игре.

***

В покоях Нины царил полумрак — тяжёлые занавеси приглушали солнечный свет, превращая комнату в таинственное убежище. Наложница хмурила красивый лоб, её пальцы нервно теребили край шёлкового покрывала. Едва за ними закрылись двери, она выдохнула:

— Знаешь, я думаю, ты права. Махирад точно будет проталкивать старшего внука на престол. Но… — она запнулась, подбирая слова. — Я всё ещё сомневаюсь, что он справится. Его не обучали должным образом.

И в этом Нина была абсолютно права. Она даже не подозревала, какой клубок интриг скрывался за внешней простотой ситуации.

Под влиянием Бильшияр Повелитель запретил обучать старшего сына чему‑либо. Он хотел видеть в Одаше лишь тень, слабое отражение своего младшего наследника. Махирад, конечно, воспротивилась — но переубедить сына ей не удалось. Тогда она начала тайком посылать к нему учителей — знатоков наук, искусных мастеров, мудрых наставников.

Но каждый из них исчезал, едва переступив порог дворца. Бильшияр, словно паучиха, плела свою сеть — ни один учитель не добрался до ученика. Все усилия Садише разбивались о её коварство.

Одаш знал и умел лишь то, чему успела научить его мать. Айдан Баладжар, несмотря на все запреты, тихо сражалась за будущее сына. Она передала сыну всё, что хранила в памяти, — крохи знаний, обрывки истин, едва уловимые отголоски наук, которым когда‑то успела прикоснуться.

Ведь сама она, шестая дочь советника прежнего Повелителя, никогда не была окружена учёными наставниками. Её дни текли в полутени отцовского дома — не для неё звенели уроки дворцовых мудрецов, не для неё раскрывались тяжёлые фолианты с золотыми обрезами. Она росла, словно цветок у подножия высокой стены: видела великолепие наверху, но не имела лестницы, чтобы подняться.

И потому её восхождение к статусу жены наследника Повелителя походило на чудо — внезапное, необъяснимое, словно ветер, что срывает листок и возносит его к вершинам. Никто не готовил её к этой роли. Никто не шептал на ухо секреты власти, не разъяснял хитросплетения дворцовых законов. Всё, что она знала, было собрано по крупицам: услышанное невзначай, подмеченное краем глаза, угаданное сердцем.

Но когда на свет появился её единственный сын, в ней вспыхнул неугасимый огонь. Пусть её знания скудны, пусть они — лишь бледные тени подлинной учёности, она всё равно будет сеять их в душе ребёнка. Каждое слово, каждый намёк, каждую догадку — всё, что удалось сберечь в памяти, она отдавала ему.

И делала это не в тиши учебных покоев, не под покровительством высоких стен. Она рисковала — рисковала собственной жизнью, ведь даже робкая попытка приоткрыть сыну мир за пределами их скромного угла могла быть истолкована как дерзость. Но страх не сковывал её речи. Она говорила — тихо, осторожно, но неустанно.

Она обращалась к старому конюху — бывалым воину, который обучил юношу основам самообороны, владению оружием, искусству верховой езды. Айдан пыталась привлечь стражников — но те, верные приказу Повелителя, отказывались даже разговаривать с мальчиком. Айдан приняла это поражение со стоическим спокойствием. Единственное, за что она могла быть благодарна, — стражники не донесли Повелителю о её попытках.

Анна слушала, не перебивая. Её глаза, холодные и ясные, словно два драгоценных камня, отражали тусклый свет лампы. Когда Нина закончила, она произнесла — спокойно, почти равнодушно:

— Мне нужна твоя помощь, чтобы обратить внимание мензина. Дела политики оставь мне.

— Тогда готовься, — Нина улыбнулась — медленно, с той особой, почти кошачьей грацией, что всегда обезоруживала окружающих. Она опустилась на кушетку с лёгкостью танцовщицы, чьи движения отточены годами безупречного самоконтроля. — Нас ждёт о‑о‑о‑очень интересное обучение. Попрошу лишь об одном: когда ты станешь могущественной Повелительницей, не забудь о своей подруге.

Девушки рассмеялись — звонко, почти беспечно. Но в глубине души обе понимали: это не более чем игра воображения. За всю многовековую историю Аркахаллы ни одна женщина не восседала на троне. Были, конечно, влиятельные владычицы сердец, искусные интриганки, чьи имена шептались в тени дворцовых коридоров. Но все они неизменно оставались за мужчинами — не смея даже помыслить о том, чтобы занять место на троне.

Нина взяла Анну за руку — мягко, но непреклонно — и усадила рядом с собой. Смех Анны оборвался в тот же миг, как она встретилась взглядом с Ниной. В глазах наложницы мерцал странный, почти колдовской свет — будто в их глубине таились древние тайны, известные лишь ей одной.

Нина подняла руку. Кончики её пальцев едва касались лица Анны — невесомо, как крылья ночной бабочки. Она провела по её щеке, словно изучая каждую черту, каждое едва уловимое изменение выражения.

— Ты невероятно красива, — голос Нины звучал тихо, почти нараспев. — Глаза — глубоководные озёра, в которых так и хочется утонуть. Губы — алые, как спелые вишни. Кожа — чистейший шёлк. А волосы… — тут она вдруг нахмурилась, и в её тоне проскользнула тень недоумения. — До меня дошли слухи, что ты красишь их. Зачем?

Анна сглотнула. Голос, когда она наконец заговорила, прозвучал хрипло, будто прорвался сквозь невидимую преграду:

— Волосы достались мне от матери. Их цвет может указать моим врагам, кто я.

Нина кивнула — коротко, без лишних слов. Она приняла ответ, но в её взгляде мелькнуло нечто большее: понимание, смешанное с лёгким сочувствием.

По спине Анны пробежали мурашки — от этих едва ощутимых прикосновений, от близости, от странного, почти гипнотического очарования Нины. Наложница приблизилась почти вплотную — так, что Анна ощутила её дыхание на своих губах. Девушка едва слышно вздохнула — судорожно, будто ей вдруг стало трудно дышать.