Музыка оборвалась внезапно — будто перерезали нить. Вслед за ней раздался тихий, испуганный вскрик девочки.

Работорговец удовлетворённо кивнул и скрылся в доме.

Анна смахнула слёзы — они сами катились по щекам, повинуясь неведомой силе, что таилась в той музыке. Крик повторился. Принцесса отвернулась. Она хотела помочь девочке, протянуть руку, защитить — но сама была такой же бесправной, такой же беззащитной. Даже себя спасти не могла…

От этого осознания внутри разрасталась ледяная пустота.

Охранники вышли из барака. Теперь там царила тишина — тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень. Один из стражников поднял дудочку и с хрустом переломил её. Обломки упали на землю — безмолвный символ растоптанного чуда.

***

Спустя два дня всех рабов выгнали на улицу — грубо, без предупреждений, словно стадо, не терпящее промедления.

Анна стояла в ряду таких же невольников — безликих, измученных, с потухшими глазами. В груди сжималась тяжёлая мысль: у каждого из них своя история, своя боль, но всех ждёт один финал — торги.

Кто‑то попал сюда из‑за долгов, навеки продавший свободу за жалкие монеты. Кто‑то — как Зейна и Сайс — был вырван из родного дома, когда на их деревню обрушились захватчики. А кто‑то, наивно мечтая о лучшей доле, отправился в путь, но дорога привела его в эту клетку.

Разные судьбы. Одна участь.

Из дома вышел хозяин — Тиэл Вижн. Именно его люди схватили её и Чоксо. За ним последовали ещё несколько мужчин — прихлебатели, оценщики, распорядители этого мрачного спектакля.

Они остановились перед шеренгой рабов, заговорили между собой, затем начали делить людей на группы. По каким критериям? Анна не понимала. Она лишь чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.

Её определили в самую малочисленную группу. Рядом оказался Чоксо. А вот Зейну и Сайса повели в другую сторону.

— Шагайте! Быстрее! — раздавались окрики.

Их разводили по разным углам двора, словно товар, уже размеченный и рассортированный. Группу Анны повели к одному из сараев.

У входа снова разделили: девушек — внутрь, мужчин — прочь, в неизвестность.

В сарае их уже ждали.

Три пожилые женщины и пятеро помоложе стояли в ряд, внимательно разглядывая вошедших. Среди старших сразу выделялась одна — высокая, широкоплечая, с властной осанкой. Чёрное платье, чёрный платок, скрывающий седые волосы. В её взгляде не было ни капли сочувствия — только холодное, расчётливое презрение.

Она резко бросила что‑то помощницам, и те тут же ожили, засуетились.

Девушек выстроили в ряд.

Затем — приказ.

Раздеться.

Догола.

Никто не осмелился возразить.

Одна за другой они снимали рваные, грязные одежды, обнажая исхудавшие тела, покрытые ссадинами и синяками.

Старшие женщины приступили к осмотру. Они щупали кожу, осматривали зубы, проводили руками по волосам, цокали языками, качали головами. Иногда — смеялись, зло, издевательски. Иногда — одобрительно кивали. А иногда — недовольно поджимали губы, и тогда девушку тут же отводили в сторону.

После осмотра их стало меньше.

За спинами женщин стояли бочки, полные воды.

— Мыться! Быстро! — прозвучал приказ.

И впервые за долгое время Анна почувствовала нечто похожее на облегчение. Тёплая вода смывала грязь, пот, следы побоев. Она закрывала глаза, на миг забываясь в этом мимолётном блаженстве.

Грязная одежда исчезла — вероятно, отправилась на свалку, где ей и место. Вместо неё выдали новые одеяния — полупрозрачные, развевающиеся, почти ничего не скрывающие. Белья, конечно, не полагалось.

Одевали их те самые пять молодых женщин. Их движения были точными, механическими — они уже знали своё дело.

Одна из девушек, не выдержав, тихо спросила:

— Почему нас разделили?

Ответа не последовало. Только тяжёлый взгляд старшей женщины, полный презрения, и молчаливое напоминание: здесь никто не имеет права задавать вопросы.

За время, проведённое в неволе, Анна понемногу освоила местный язык — достаточно, чтобы улавливать обрывки разговоров. Никто не ждал ответа на заданный вопрос, но одна из помогавших им женщин вдруг заговорила, не отрываясь от дела:

— Качество товара, — бросила она коротко. — Те, кто пойдёт на тяжёлые работы, стоят дешевле. Они быстро гибнут, потому берут их много — оттого и цена низка. Есть и те, кого хозяин оставит для себя. А вы… вы — элитные. Вас предложат самым богатым господам.

Последние слова она произнесла с особой интонацией — словно ожидала, что девушки расцветут от гордости. Но в ответ лишь горькая усмешка скользнула по губам Анны. «По крайней мере, меня продадут дорого», — пронеслось в её голове.

В этот миг за спинами девушек возникла старшая надзирательница. Резкий окрик — и болтливая помощница тут же склонила голову, втянув плечи.

***

Рабский рынок оглушал шумом.

Он раскинулся, словно чудовищный базар, где вместо тканей и пряностей выставляли на продажу людей. Повсюду возвышались помосты, а на них — торговцы, каждый изощрялся в красноречии, расхваливая свой «товар», набивая цену. Голоса сливались в единый гул, то и дело прерываясь ударами молотка — знаком состоявшейся сделки.

Их выгрузили у одного из помостов. Там уже нетерпеливо потирал руки жуликоватый торговец — высокий, тощий, с бегающими глазками и длинными тонкими усами, отчего он напомнил Анне мерзкого таракана.

Поприветствовав хозяина, он живо вскочил на помост, где уже стояли первые из привезённых невольников, и приступил к делу.

Девушка не обманула.

Сначала на торги вывели рабов из первой, самой многочисленной группы. В неё попали те, кто выглядел слабее всего — осунувшиеся, измождённые, больные. Их покупали сразу по несколько человек, за скромную плату, словно скот на убой.

Затем настала очередь второй группы. Этих оценивали иначе — по умениям, по силе, по возрасту. Их брали в качестве слуг, помощников, работников в дома и мастерские. Цена была выше, но всё же далёкой от роскоши.

Среди них Анна увидела Зейну и Сайса. Сердце сжалось, но тут же отпустило: их не разлучили. «Хоть что‑то…» — подумала она с робкой надеждой.

А потом… потом помост опустел.

И наступила тишина.

Тишина, в которой все понимали: следующий лот — они.

Ближе к полудню, когда солнце уже вовсю палило, настал черёд «дорогих рабов».

— А теперь переходим к самому сладкому, — с плотоядной улыбкой пробормотал торговец, наблюдая, как на помост выводят очередную группу невольников.

Толпа внизу мгновенно оживилась. Люди подались вперёд, словно стая хищников, почуявших добычу. Послышались грубые выкрики, похотливый смех, пронзительный свист. Анне стало тошно — физически, до спазмов в горле. Она чувствовала, как по её телу, едва прикрытому полупрозрачной тканью, скользят жадные, масляные взгляды. Дрожь пробежала по спине, пальцы невольно сжались в кулаки.

Торговец же продолжал расхваливать «товар» с изощрённым красноречием. Его голос лился медовыми речами, расписывая достоинства каждого невольника:

— Взгляните на эту грацию! Движения — как у лани, взгляд — как у горной серны… А этот юноша — силач, каких мало! Вынослив, как мул, но красив, как юный бог!

Несколько богато одетых господ уже делали предложения. Каждый раз, когда звучала сумма, торговец оборачивался к хозяину, сидящему в тени навеса за его спиной. Тиэл Вижн кивал — сделка заключалась. Качал головой — цена тут же взлетала вдвое. И всякий раз, получив долгожданный кивок, торговец получал увесистый мешочек с золотом, а очередного невольника уводили к новому хозяину.

И вот один из стоящих у помоста мужчин остановил свой взгляд на Анне.

Он был толст, разодет в зелёный кафтан, расшитый золотом. Его глаза, маленькие и масляные, медленно, с нарочитой ленью, скользнули по её фигуре — от распущенных волос до босых ступней. Взгляд задержался на груди, на бёдрах, словно взвешивая, оценивая, пробуя на вкус.

Затем он махнул рукой — небрежно, вальяжно, усыпанной кольцами.